Я нахмурился, видя её неподвижность. Подошёл вплотную, жаждая самого простого прикосновения. В Джорни было нечто, зовущее меня. Оно было всегда. Живое, дышащее, текущее в моих венах, словно она создана для меня и никого больше. Я чувствовал её внутреннюю бурю, видел, как тело напряглось от гнева.
Отбросив волосы с её плеча, я смотрел на профиль, давая ей необходимое пространство. Когда же она повернулась, меня словно током ударило. Её взгляд всегда парализует меня в первые мгновения. Глубинный инстинкт требовал схватить её лицо и вдохнуть жизнь в неё, будто я создан лишь для того, чтобы хранить её дыхание.
Это пугало.
Я тонул в ней. Сильнее, чем когда–либо.
– О чём думаешь? – коснулся подушечкой пальца её скулы.
Прерывистое дыхание заполнило пустоту между нами, а приоткрытые губы задели каждый мой оголенный нерв.
– Думаю... хочу спалить это проклятое место дотла.
Она отвернулась, уставившись в дверь напротив. Я догадывался: за ней – Ковен, где томилась Джемма. Где мучили Тобиаса. Если я и знал о Джорни что–то наверняка, так это её умение хоронить эмоции. Боялась дать им воздух – ведь в глубине души её глодал страх.
Боялась дать кому–либо власть причинить боль. Но сдержанность снаружи не означала, что внутри не зрела отрава. Ненависть бродила, как тяжёлый хмель, а от неё веяло сладостью мести.
– У меня идея, – сорвалось с моих губ в полуухмылке. – Идём.
Наши пальцы сплелись, я рванул Джорни за собой через тёмный коридор – до лунного света у парадных дверей. Холодный воздух хлестнул по лицам, когда мы вырвались из клиники. Она обернулась, окинув взглядом здание, словно оставляла за спиной отрубленную конечность.
– Что мы делаем? – спросила она, пока я тащил её к мотоциклу.
Резко развернувшись, я увидел, как она вздрогнула, сдвинув брови.
– Я спалю эту чёртову дыру дотла. Оставим только пепел.
Придвинулся вплотную, приподняв её подбородок – не мог удержаться.
– Для тебя.
В её глазах замерло колебание... Но на раздумья не было времени. Моя Джорни всегда жаждала бунта, и мне чертовски повезло, что это я утоляю её голод.
– Это место должно исчезнуть в огне.
Я открыл отсек на отцовском мотоцикле, мелькнула мысль, что и эту груду металла стоит отправить в ад вместе с Ковеном.
– Сожжём его. За тебя. За Джемму.
Я выхватил коробок спичек, точно зная, что он там.
– И за Тобиаса.
Притащив нас обратно к больнице, я остановился в холле. Взгляд скользнул к Джорни, слова прозвучали с вызовом:
– Где медсклад? Нужно что–то горючее.
Она нерешительно указала на дверь в левом крыле. Джорни шла за мной по пятам, пока я шарил в темноте склада. Зрачки адаптировались, и я увидел ряд стеклянных бутылок со спиртовыми растворами. Бинго.
Схватил одну, сорвал крышку, вылил часть на пол. Плюх – эхо ударилось о плитку.
– Пошли, – наполовину полная бутылка в одной руке, её ладонь – в другой.
Ещё миг, и мы снова в кабинете доктора Мелроуза. Полки папок так и молили о пламени. Я поставил бутыль со спиртом на стол, поймал на себе широко раскрытые глаза Джорни и медленно подошёл, хищной поступью. Приподнял её чёрную толстовку, ощутив волны тепла от тела. В её взгляде плавали тени, и я жаждал стать спасительным плотом.
– Согласна? – сжал край тонкой майки под тканью. Пальцы скользнули по коже, и я почувствовал мурашки. Будь она чужой, усомнился бы. Но кивок подбородка стал разрешением.
Ша–р–р–рах! – хлопок рвущейся ткани эхом отозвался в комнате. С каждым рывком её гибкое тело врезалось в моё. Не выпуская лоскута, присел на корточки, зажал зубами майку и разорвал окончательно.
Ладони Джорни легли на мои плечи. Прежде чем встать – прикоснулся губами к её животу. И знакомый жар ударил в шею. Чёрт…
– Твой вкус – мой любимый, – выпрямившись, сказал я. Её щёки вспыхнули, и мое сердце сжалось. Вот моя девочка. Так она не краснела с тех пор... как попала сюда.
Она прикусила губу, сдерживая улыбку. Я развернулся, скомкал ткань и затолкал в горлышко бутылки. Спирт пропитал низ фитиля. Вытянул ткань, закупорил бутылку.
– Мы правда это делаем? – её хрупкий голос разрезал тишину кабинета.
– Да, – я проверял коктейль Молотова, собранный по давно отработанной схеме.
– Это же незаконно.
– Как и покушение на убийство. Или запирание невинной девчонки в чёртовой психушке.
В ответ она сомкнула губы. Мы смотрели друг на друга, вдыхая пары спирта. Ещё один кивок, улыбка, от которой перехватило дыхание – и я прижал её к двери, расчищая путь к бегству.
Волна жара окутала меня с головы до пят, когда её ладонь скользнула по моей. Жар стал невыносимей, когда я поймал её профиль в полумраке – игривая ухмылка на губах.
– Удостоишь меня чести, детка? – прошептал я, протягивая фитиль.
Серые глаза впились в меня – сердце замерло. Впервые за всё время. Её пальцы скользнули по моим, перехватывая бутылку. Я достал спички – пламя ожило в следующее мгновение.
Мы стояли лицом к лицу, не отводя взгляда.
– На счёт «три» – бросай.
Она кивнула. Отсчёт начался:
– Раз. – Я поднёс огонь к фитилю.
– Два. – Она подняла бутылку.
– Три! – хором выдохнули мы. Пылающий снаряд понёсся к стеллажам доктора Мелроуза – и взорвался фонтаном огня.
Звон бьющегося стекла заставил Джорни прижаться ко мне. Пламя ползло вверх не спеша, а когда охватило стеллажи, я посмотрел на неё, и у меня подкосились колени.
Она была прекрасней всего, что я видел. Лицо в багрово–золотых отсветах, будто фейерверк танцует на её коже. Её изящные губы приоткрылись на миг, она смотрела с потрясённым торжеством.
– Красиво, да? – голос охрип от невысказанной тяжести.
Она повернулась, и ее улыбка приковала меня.
– Убегаем?
Вдруг всё стало лёгким. Я снова чувствовал себя собой. Даже с горечью предательства матери, исчезнувшей без «я здесь, если что», и тенью страха перед отцовскими кознями… Я был Кейдом Уокером, которого знала Джорни. Тем, кто зажигал огонь в её глазах. Тем, кто позволял вить из себя верёвки.
– Запрыгивай! – пламя лизало спину. Наклонился – и услышал её смешок, от которого на щеках появились ямочки.
Ноги обвили талию, горячий комочек прижался к спине, и я понёсся по коридорам психушки, прижимая свою девочку, с хохотом, будто нам море по колено.
***
Как только мы добрались обратно до Святой Марии, наши следы уже припорошил тонкий слой снега. Мы с Джорни снова натянули брезент на мотоцикл отца и отправились обратно к школе, давно перевалив за полночь.
– Знаешь, мне кажется, надо было надеть белое, а не черное, – сказала она, крепко сжимая мою руку, когда чуть не поскользнулась на каменной дорожке. Я намеренно повел нас другой стороной школы, минуя двор, где провел большую часть летних ночей, просто сидя и размышляя, как я позволил ей ускользнуть.
– Не–а, – ответил я, открывая боковую дверь Святой Марии, подпертую маленьким камнем. Спасибо, Шайнер. – Здесь никто не ищет нас. Настоящие глаза Святой Марии – внутри.
И едва я произнес эти слова, передо мной мелькнуло зловещее предчувствие будущего. Моя рука сжала руку Джорни чуть крепче, и я оглянулся через плечо, высматривая в темноте хоть что–то. Например, новые следы.
Я вернулся в реальность, когда до меня донесся шепот Джорни: – Там кто–то есть?
Теперь, когда мы были снова в Святой Марии, с удовлетворенными потребностями и списком нарушенных правил, также известным как «сжигание зданий дотла», реальность снова накрыла нас. Пульс бешено стучал, и каждый удар сердца отдавался подозрительностью.
– Кейд? – подтолкнула меня Джорни, сжимая мою руку чуть сильнее. Я втолкнул ее глубже в школу, закрыв дверь перед порывами кружащего снега.
– Тшш, – приструнил ее я, двигаясь с ней по тихим коридорам. Каждый раз, проходя мимо ближайшей кладовки или пустого класса, мне хотелось затолкать ее туда, чтобы продлить нашу ночь безмятежности. Мне не хватало тихих мгновений с ней, когда она лежала подо мной, касаясь, ощущая, просто была рядом. Мне даже не хватало тех ночей до всего этого, когда она читала мне свои классические романы в дальнем углу библиотеки после отбоя.
