Я тихо рассмеялась, делая шаг ближе. Джемма наклонилась между нами, отворачиваясь от зала. 

– Это их не остановит, поверь.

– Отлично, стая чертовых дикарок.

Мы с Джеммой переглянулись и рассмеялись, пока втроем сбивались в кучу. Хотя Джемма пробыла в Ковене не так долго, как мы с Тобиасом, нас связывало нечто, чего никто другой никогда не поймет.

Я прижалась головой к его твердой груди, слушая странно спокойный ритм его сердца, и обняла за талию, ощутив, как его позвоночник напрягся, будто несгибаемые стены этой школы.

– Если хочешь, чтобы все поверили, что ты «занят», тебе придётся обнять меня в ответ, Тобиас. Или хотя бы перестать стоять как кактус. Чувствую, сейчас выпустишь колючку, и я истеку кровью.

В его груди прокатился низкий гул, от которого зазвенело в ухе, пока Джемма сжимала губы, стараясь не рассмеяться. Его сильные руки обхватили меня – впервые за всё время он обнял меня. Возможно, впервые с тех пор, как его бросили в Ковен. 

– Как бы я ни ненавидел эту бессмысленную театральность, выражение лица твоего парнишки почти того стоит.

Щёки вспыхнули, и я мысленно поблагодарила звонок, прозвеневший над головой. Он словно вывел всех из оцепенения – скамьи заскрипели, книги захлопнулись. Мы втроём отошли от двери, пока остальные расходились по классам, украдкой поглядывая на Тобиаса.

– Какой урок первый? – спросила Джемма, и в её голосе звенела лёгкость. Исайя появился рядом, кивнув Тобиасу; тот ответил едва заметным движением подбородка.

– Современная литература, – ответила за него я. – У нас одинаковое расписание.

Тобиас резко опустил на меня взгляд. 

– Это ты уговорила Тэйта записать нас в один класс?

Джемма усмехнулась: 

– Скорее всего, он сам так решил. У него странный способ проявлять заботу.

– Видимо, эту черту я не унаследовал от «дорогого папочки», да? – саркастически хмыкнул Тобиас.

Улыбка Джеммы медленно угасла, но Исайя тут же перехватил инициативу, сплетая пальцы с её пальцами. Он поднёс её руку к губам, мягко поцеловав. 

– Мы опаздываем. Пусть Джорни покажет Тобиасу, где кабинет, ладно?

Я сжала губы, кивнув. Мне нужны мои книги. Резко перекинув волосы через плечо, я развернулась – и застыла на месте. Мои учебники уже были протянуты мне крепкой, напряжённой рукой. Взгляд зацепился за побелевшие костяшки пальцев и мертвую хватку.

– Держи. – Одно это слово прозвучало густо, тяжело, и внутри неожиданно ёкнуло что–то вроде вины. Я медленно подняла глаза на Кейда. Его мышцы напряглись, шея покраснела от эмоции, которую он отчаянно пытался подавить. Гнев? Предательство? Ревность? Боль?

Пальцы дрожали, когда я потянулась за книгами, но другая крупная ладонь, словно стервятник, выхватила их прямо из рук Кейда.

– Я возьму, – прорычал Тобиас, и его голос, как наждак, прошёлся по обнажённым нервам Кейда. Напряжение нарастало, как прилив на закате, и я быстро вставилась между ними, пока не превратилась в красную тряпку для двух быков.

– Отлично! – торопливо выпалила я, хватая Тобиаса за руку. – Пошли.

Я уловила лёгкую усмешку на его губах. Чуть не шлёпнула его прямо у выхода из столовой, под пристальными взглядами Бунтарей, но вместо этого мы молча зашагали к классу – в странно умиротворяющей тишине.

– Ну что, – апатичный голос Тобиаса звучал устало и скучающе, пока он плюхался рядом со мной в библиотеке, прислонившись спиной к стопке книг Джейн Остин, которые молча издевались надо мной.

Раньше этот уголок был моим убежищем. Эта школа – домом. Теперь оба этих чувства были разрушены. А может, я просто мазохистка, раз снова оказалась среди книг, напоминающих о Кейде и его обжигающих прикосновениях.

– Так вот она какая, ваша Святая Мария…

Я прикрыла полуулыбку потрёпанным томиком: 

– Во всей своей красе.

Тобиас ненадолго замолчал. Наше дыхание смешалось со скрипом пола и шелестом страниц. Когда он заговорил снова, в голосе прорвалось раздражение:

– Лучше, чем те два места, в которых мне довелось жить. Но всё равно дерьмо.

Я фыркнула, шлёпнув книгу на колени. Клетчатая юбка приподнялась, но с Тобиасом мне не приходилось её поправлять – он видел меня в куда более откровенных нарядах и ни разу даже не прокомментировал.

– Я сломан, Джорни. Да, я могу быть острым, но чаще – тупым.

И для меня он всегда был именно таким. Просто ещё одна живая душа, с которой можно делить пустоту, когда всё становится невыносимым.

– Что не так со Святой Марией? Надоели девчонки, жаждущие кусочек тебя? – Я пожала плечами: – Не то чтобы в…

Голос оборвался. Не хотела произносить название того места.

– В Ковене? – закончил за меня Тобиас. – Откуда тебе знать?

Я нахмурилась, уткнувшись в страницы: 

– С кем ты там спал?

Он коротко и мрачно рассмеялся: 

– Ты не единственная, кто умел использовать своё тело, Джорн.

Сердце ёкнуло от этого напоминания о том, что я делала в больнице. Глупо было думать, что Тобиас не знал о моих уловках. То, что мне не приходилось применять их на нём, не означало, что он слеп.

– Я не осуждаю тебя. Хватит корчить эту рожу.

Я быстро разгладила лоб, раздражённая тем, что чувство вины всё же настигало меня.

– Мне стыдно, – призналась я, глядя на размытые строки в книге.

– За что? – Тобиас понизил голос. – За то, что выжила? Никогда не извиняйся за это. Тебя никто не спасёт, Джорни. Ты должна спасать себя сама. И ты справилась.

Грудь расширилась от глубокого вдоха. Я задержала дыхание, пока лёгкие не начали гореть, и выдохнула так резко, что страницы передо мной шевельнулись.

Мы сидели в тишине, оба перебирая в памяти то, что давно стоило бы забыть, пока Тобиас не подтянул ноги, одетые в хаки, и не положил предплечья на колени.

– Тэйт сказал, что мне нужен сопровождающий из студентов.

Я быстро подняла глаза:

– Сопровождающий? Это еще что за зверь?

Тобиас откинул голову, демонстрируя идеальную линию подбородка, и раздражённо вздохнул:

– Я завалил вступительные в эту богом забытую школу. Тэйт сказал, что совет всё равно меня примет, но при условии, что какой–то отличник будет меня «курировать». Полная херня.

Я выпрямилась:

– И кто же удостоился?

Он провёл рукой по лицу с явным отвращением:

– Белоснежка.

Я расхохоталась:

– Чего? Какая ещё Белоснежка?

– Забыл как зовут. Но выглядит точь–в–точь как эта диснеевская принцесса.

Я приподняла бровь:

– Откуда ты вообще знаешь, как выглядит Белоснежка?

Вопрос повис в воздухе. Его детство явно не было наполнено попкорном и мультиками. Мысль о том, сколько лет он провёл в Ковене – в том самом подземном аду, где его ломали и физически, и морально – до сих пор заставляла меня содрогаться. Он как–то признался, что был заперт там так давно, что сам забыл, сколько ему лет. А когда мы узнали, что Джемме только исполнилось восемнадцать после нашего побега, стало ясно: он провёл в заточении куда дольше, чем думал.

Между его тёмными бровями возникла складка, шрам над глазом скрылся в тени нахмуренного лба:

– Хрен его знает. Обрывок памяти из того дерьмового детства, наверное. Возможно, это как–то связано с Джем. Ричард иногда разрешал ей смотреть мультики. Особенно те, которые, как он знал, я ненавижу.

Я усмехнулась:

– И почему ты ненавидишь Белоснежку?

Он посмотрел на меня мёртвым взглядом:

– Я ненавижу всё.

– Это неправда.

Тобиас перевёл взгляд на тёмный ряд книг, почесав щетину:

– Ладно, правда. Не ненавижу Джем. И тебя.

Его губы растянулись в дьявольской ухмылке:

– А ещё – выводить из себя одного легко раздражительного идиота.

Я знала, что он говорит о Кейде. Я не планировала рассказывать Тобиасу о наших с Кейдом отношениях – да и вообще никому. Но каждый раз на групповой терапии, сидя в холодном металлическом кресле, я слышала один и тот же вопрос: «Какие ваши самые глубокие шрамы?». И Кейд был одним из них.