Я резко развернулся, лёгкий снежный покров под ногами взметнулся от моих тяжёлых шагов. Клюшка будто приросла к руке, возвращая меня в реальность, и вместо того, чтобы подпитывать эго тренера, позволив ему орать на меня за последние двадцать секунд игры, я стремительно прошёл мимо, не сводя глаз со здания Святой Марии – мне срочно нужно было окунуться под душ, чтобы смыть накопившееся разочарование.

Исайя нагнал меня за считанные секунды. Я ощущал его нетерпеливые вопросы ещё до того, как он поравнялся со мной.

Технически Исайя должен был стать моим боссом до того, как месяц назад всё пошло наперекосяк из–за Джеммы. Вместе с Бунтарями мы упекли наших отцов за решётку, но в деле ещё оставались люди, шептавшие угрозы, а Исайя всё ещё излучал авторитет. Кто мог его винить? Мы все были воспитаны быть копиями своих отцов, и это въелось в нас до самых костей.

– Ты с ней говорил?

Я продолжил идти к школе, не меняя выражения лица, мечтая о горячем душе, который лишь сильнее обожжет мою кожу.

– Едва ли, – буркнул я, сжимая клюшку еще крепче.

Краем глаза я заметил, как Исайя слегка опустил голову. Когда мы зашли в раздевалку, а следом подтянулись остальные игроки, он резко развернулся и строго посмотрел на меня.

– И что ты собираешься с этим делать? Вернешь свою девушку? Или нет?

Я фыркнул:

– Похоже, она не хочет, чтобы я её возвращал.

Развернувшись к нему спиной, я попытался успокоить прерывистое дыхание. Закрыл глаза, но вместо умиротворения передо мной встал её образ – с окровавленными запястьями и пустым взглядом...

Я резко повернулся и швырнул клюшку через всю раздевалку, выпуская накопившуюся ярость.

– Мне нужно просто оставить её в покое.

Исайя равнодушно пожал плечами, поставил свою клюшку на скамью и сел.

– Тогда оставь её в покое.

Он внимательно изучал мое лицо, словно искал путь к чему–то глубинному.

– И ты не спросишь почему? – я настороженно уточнил.

– Я знаю почему.

Наши диалоги всегда были краткими и по делу, но сейчас он явно ходил вокруг да около.

– Что это? Ты решил побыть мисс Гленбург? Анализируешь меня, как заправский психолог?

Он усмехнулся, а я закатил глаза.

– Если бы ты не соблазнил нашего единственного школьного психолога несколько месяцев назад, возможно, кто–то с реальным образованием мог бы разобрать мои чувства.

Исайя ухмыльнулся:

– Как будто ты вообще подпустил бы кого–то достаточно близко, чтобы копаться в твоих чувствах.

Он был прав, но я вернулся к нашему разговору:

– Ты не знаешь почему, – сказал я, перед тем как сорвать с себя майку и лонгслив.

Исайя откинулся на скамье, вытянув длинные ноги.

– Я знаю почему. Ты пытаешься её защитить, как я пытался защитить Джемму. Но иногда держаться в стороне – не лучший способ защиты. И это её выбор. Не твой. Расскажи ей правду о себе, о нашем прошлом, об угрозах, которые прячутся, как кроты, в этой прогнившей земле. И посмотри, захочет ли она тебя.

Я медленно развернулся и пошел к душевым, бросив через плечо:

– Ты даже не знаешь всей правды, Исайя.

Звук его шагов раздался следом.

– Что значит «ты не знаешь правды»?

Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять – он излучал ярость каждой клеткой. Таким был Исайя. Честно говоря, и я тоже.

– Кейд, есть что–то, что я должен знать? Что ты от нас скрываешь? С тобой кто–то связался? Твой отец?

Я развернулся, теперь полностью обнаженный:

– Мой отец в тюрьме. Как и твой.

Исайя запрокинул голову с фальшивым смехом, раздеваясь, чтобы встать под душ рядом со мной:

– Мы оба знаем, что их заключение – полная фикция. А мать? Она выходила на связь?

Мысль почти рассмешила меня. В отличие от матери Исайи, получившей повреждения мозга в больных играх его отца, моя мать была вменяема. И всё же бросила меня на произвол судьбы. Она не стала оставаться, чтобы разбираться с угрозами мести за тюремное будущее моего отца. И даже не удосужилась предложить мне уехать с ней. Видимо, забыла.

Вода обжигала кожу, как огненный ливень, и я напрягся под этим кипятком. Лучше уж это, чем ледяное прикосновение воспоминаний о сегодняшней встрече с Джорни.  И мысль о том, что вся моя семья – просто грязь на подошве.

– Закапывать дерьмо бесполезно, Кейд. Что происходит?

Давление в груди не ослабевало. Даже мысль о вечерней тусовке, обычно дававшей передышку, лишь усиливала беспокойство. Пойдет ли она?

– Кейд.

Я закрыл глаза под струями воды, позволив ей на мгновение поглотить меня. Когда я вновь открыл их, услышав, как дверь раздевалки распахивается и вваливаются болтающие однокомандники, я быстро взглянул на Исайю. Он тут же поймал мой взгляд:

– Боишься, что это повторится?

– Боюсь ли я, что это повторится?

Воспоминания о той ночи всплывали, заставляя кожу гореть даже под горячей водой. Она была безжизненной, а чувство вины давило так сильно, что я едва стоял на ногах после того, как парамедики увезли её.

Я снова закрыл глаза, пытаясь отогнать её образ и то, как мое сердце разрывалось от боли. Но чем дольше я стоял под кипятком, тем тяжелее становились воспоминания.

***

Я в пятнадцатый раз скомкал записку в руке, а чернила размазались от бесконечных сгибаний и разглаживаний. Спиной я прислонился к холодной стене коридора, скрываясь ото всех, кто мог бы задаться вопросом, что я делаю вне комнаты после отбоя. Не то чтобы я часто нарушал комендантский час – мы все это делали – но сейчас я сидел здесь, как отшельник, сжимая в руке измятый листок, чувствуя, будто разорван пополам не он, а я сам.

Я знал, что Джорни ждёт меня там, куда я велел ей пойти, но у меня не было возможности предупредить, что я не приду – это бы всё испортило. У неё не было телефона, а с этой угрозой, дрожащей в моих пальцах, я даже не мог рискнуть выйти. Кто–то хочет, чтобы я оставил Джорни в покое, и я, блять, даже не знаю кто – это сводило меня с ума. Я ко всем относился с подозрением, даже к друзьям, и это был полный бред. Мне нужно было рассказать им, что происходит, но я оказался в ситуации, где нарушал все свои обещания.

Я не должен был привязываться. Мы с Бунтарями не планировали ни с кем связываться, особенно не в этой богом забытой школе, полной неудачников и девиц, которым нравится нарушать правила. Это должно было быть разовым делом... но Джорни. Она была другой. Лёгкий изгиб её губ сводил меня с ума. Её румянец лишь подстёгивал заставить её покраснеть ещё сильнее. Её смех, когда я тайком флиртовал с ней, был как реабилитация для того, кем меня воспитали. Мы с ней были бомбой с часовым механизмом взрыва. Я знал это с самого начала.

Желудок сжался, хотя я понимал, что поступаю правильно. Оттолкнуть её было необходимо. Мне было больно это делать – и это пугало, потому что я редко чувствовал боль. Для того, кого всю жизнь наказывали за любые эмоции, боль всегда была мимолетной. Но сегодня она поселилась во мне надолго и была невыносимо острой. Мне пришлось заставить себя проглотить вину за причинённую ей боль, потому что это будет чертовски больно.

Я снова взглянул на записку, зная, что у меня ещё с десяток таких же спрятаны в бельевом шкафу. Какое–то время я ждал, как волк, выслеживающий добычу. Я был уверен, что тот, кто играет со мной, рано или поздно ошибётся. Меня воспитали для этого: находить угрозу до её появления и уничтожать голыми руками. Но никто не ошибался, и я начал подозревать, что мой отец каким–то образом узнал, что у меня появилось то, что мне небезразлично. Он вполне мог отнять её у меня, как отнял всё остальное.

Я резко откинул голову на стену, и боль пронзила череп. Пальцы сжались в кулаки, на висках выступил пот. Чем дольше я сидел здесь, зная, что Джорни ждёт во дворе с надеждой в сердце и горящими от возбуждения глазами – мечтая провести ночь подо мной – тем сильнее натягивалась струна внутри. Я был напряжён, как верёвка висельной петли на моей шее, до такой степени, что вскочил на ноги и был готов ворваться в их со Слоан комнату. Слоан могла бы пойти за ней. Слоан не дура. Она знала, что между мной и Джорни что–то есть. Половина школы, наверное, догадывалась. Мои друзья тоже – они просто думали, что это обычное «переспали и забыли». Но это было не так. Совсем не так. Я хотел оставить её навсегда.