Данная работа уникальна, так как в ней рассматривается процесс государственного строительства на основе конкретного изучения первой когорты региональных руководителей нового государства. Несмотря на то, что они играли заметную роль в строительстве советского государства, в западных научных кругах об этих акторах мало что известно. Автор предлагает альтернативную точку зрения на государственное строительство, освещая неформальные ресурсы власти этой группы и показывая, как они использовались. В настоящем исследовании концепция «неформальных ресурсов власти» относится к системам личных взаимоотношений и самосознанию элиты региональных руководителей. Системы личных взаимоотношений были одним из неформальных ресурсов власти, поскольку они создавали неформальную социальную структуру, на основе которой происходили обмен информацией, получение ресурсов и планирование совместных действий. Самосознание элиты служило неформальным ресурсом власти, поскольку представления о самих себе были одним из источников статуса, не зависимого от официального поста. Восприятие своего статуса региональными руководителями, в свою очередь, влияло на их предпочтения в плане распределения власти и разграничения политических ролей в новом государстве. Концепция «формальных ресурсов власти», напротив, относится к бюрократическим управленческим структурам и силовым органам.
Системы личных взаимоотношений возникли в дореволюционном подполье, но стали более чётко определёнными и более сплочёнными во время Гражданской войны. На основных фронтах Гражданской войны появились неформальные группы бойцов-организаторов, использовавших личные взаимоотношения внутри своих систем для завоевания территорий и политической консолидации. Когда военные действия, наконец, закончились, эти системы военного времени не исчезли, они приспособились к новым задачам послереволюционного регионального управления. В 1920-е годы отношениям между центром и регионами мешали слабое развитие бюрократических структур и институциональная разобщённость. В результате связь центра с регионами была восстановлена на основе систем личных взаимоотношений. В регионах конкурировавшие системы состязались в борьбе за доступ к распределявшимся центром скудным организационным и материальным ресурсам и за контроль над ними. Те системы, которые добивались наибольших успехов в этом состязании, в конечном счёте получали власть в административном аппарате своего региона. Соперничавшие с ними системы в этом регионе либо вытеснялись, либо поглощались этими системами. Первая послереволюционная когорта региональных руководителей входила в такие доминирующие системы, основанные на личных взаимоотношениях.
Автор подчёркивает, что системы личных взаимоотношений играли в процессе государственного строительства гораздо более значительную роль, чем это ранее признавали западные учёные. Безусловно, специалистам по коммунистическим системам было давно известно о функционировании систем личных взаимоотношений внутри сложившихся политических и институционных структур[37]. Однако роль систем личных взаимоотношений в реальном процессе создания институтов оставалась по преимуществу незамеченной[38]. Используемый в настоящем исследовании термин «системы личных взаимоотношений» близок к определению группировки, данному Уорнером и Лантом: не основанное на родственных связях неформальное объединение, внутри которого существуют мнение группы и тесные дружеские отношения, а также групповые нормы поведения[39]. Дэвид Ноук разграничивает два вида политических систем личных взаимоотношений: системы на основе «влияния», в которых идёт обмен информацией между сравнительно равными членами, и системы на основе «доминирования», в которых скудные блага распределяются на основе неравных отношений[40]. В Советской России региональные руководители принадлежали к системам, где существовали отношения обоих типов. Они включали товарищеские отношения между равными, сформировавшиеся на основе общего опыта, приобретённого в подполье и во время Гражданской войны. Позже, когда отношения на основе этих систем стали переплетаться с официальными организациями в новом государстве, всё шире развивались отношения иерархического типа, характеризовавшиеся зависимостью, отношения, сформированные персонифицированной системой наград и продвижения по службе, существовавшей в новом государстве.
Вторым неформальным ресурсом власти региональных руководителей была самоидентификация элиты. Элитарное самосознание первых региональных руководителей базировалось на представлении об услугах, которые они оказали партии во время её продвижения к власти. В частности, региональные руководители указывали на свою деятельность в дореволюционном подполье и во время Гражданской войны, представляя себя как элитную когорту бойцов-организаторов. Участие в этих событиях для региональных руководителей и других членов элиты стало одним из определяющих условий обретения элитарного статуса при большевистском режиме. Прежние условия, определявшие принадлежность к элите при царском режиме: благородное происхождение, богатство, служебное положение были дискредитированы. Поскольку бюрократические управленческие структуры ещё не были окончательно оформлены, элитарный статус не мог быть просто дополнением к официальному посту.
Вебер определял статус-группу как совокупность лиц, которые внутри большей группы успешно претендуют на особое общественное уважение на основе присвоения привилегий и власти[41]. Участники событий, приведших к созданию нового государства, отличались от других подгрупп элиты в новом государстве: от интеллигентов, которые после 1905 года предпочли не продолжать работу в подполье, а бежать за границу; от пришедших после Гражданской войны новых членов партии, которые были либо слишком молоды, либо пришли слишком поздно для того, чтобы участвовать в боях Гражданской войны; и от бывших государственных служащих царского режима, которые, несмотря на свою квалификацию, были скомпрометированы прежними политическими связями. Региональные руководители считали, что они заслужили статус членов элиты, благодаря своим прежним заслугам перед партией. Это представление было официально подкреплено красочными и героическими описаниями революции и Гражданской войны историками партии, освещавшими её деятельность на раннем этапе, официальными мифотворцами нового государства. Кроме того, эти образы неофициально закреплялись через системы личных взаимоотношений.
Однако региональным руководителям было мало просто иметь статус элиты. Они стремились упрочить этот статус путём официального присвоения государственной власти. Региональные руководители заявляли, что распределение власти и определение ролей в новом государстве должно отражать их статус элиты. Что важнее всего, они пытались выступать с собственническими притязаниями на официальные посты региональных правителей. Заслуживает также внимания тот факт, что этот конкретный источник статуса элиты — данные о заслугах — существовал независимо от действий или мнения центральных государственных руководителей.
Неформальные источники власти в послереволюционном государстве
В данном разделе книги говорится, что структура систем личных взаимоотношений создавала механизм на микроуровне, который непосредственно влиял на административные возможности молодого советского государства на макроуровне. В этом новом государстве неформальные системы личных взаимоотношений переплетались с официальными бюрократическими управленческими структурами. В результате этого переплетения неформальных и формальных структур мощь государства одновременно укреплялась и ослаблялась. В этом утверждении нет противоречия, если принимать во внимание обоснованную Манном концептуальную разницу между «инфраструктурной» и «деспотической» властью государства[42].
