На протяжении второй половины 1929 года деятели из центра и регионов встречались для выработки деталей политики коллективизации сельского хозяйства. В целом эти дискуссии проходили в общей атмосфере согласия, однако наблюдались разногласия по конкретным аспектам проведения этой политики в жизнь. Важно, что эти, казавшиеся в то время незначительными, разногласия были предвестниками конфликта между центральными и региональными руководителями. Речь шла о темпах и масштабах коллективизации, уровнях квот на поставки, о тактике классовой борьбы.
В конце августа 1929 года Хоперский округ в богатой зерном Нижневолжской области принял решение провести полную коллективизацию сельскохозяйственного производства в течение пяти лет. Борис Шеболдаев, который был в то время региональным руководителем Нижней Волги, заявил: «Волна движения за создание колхозов поднимается так быстро, что эти цифры противоречат существующим в жизни возможностям»[368]. Воодушевлённые оптимистическими сообщениями о массовом вступлении крестьян в колхозы, государственные лидеры из центра поддержали всеобъемлющую программу, предусматривавшую сжатые сроки коллективизации. В ноябре 1929 года секретарь ЦК партии Вячеслав Молотов заявил, что настало время «для коллективизации миллионов крестьянских хозяйств в самые ближайшие месяцы, недели и дни»[369]. Он подчеркнул, что можно будет провести коллективизацию целых областей к концу лета, то есть меньше, чем за десять месяцев. Сталин высказал предположение, что если можно будет ускорить движение за вступление в колхозы, то «…нет оснований сомневаться в том, что наша страна через каких-нибудь три года станет одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире»[370].
Руководители провинциальных партийных комитетов предложили честолюбивую, но менее радикальную программу коллективизации. Шеболдаев выступал за срок от полутора до двух лет, объяснив, что местные должностные лица пока не способны обеспечить более быстрые темпы[371]. На Северном Кавказе Андреев выступил в поддержку такого же срока. Заслуживает внимания, что Андреев только в предыдущем месяце говорил о коллективизации как о «долгосрочной политике», осуществление которой будет завершено не ранее чем через пять лет[372]. И Косиор на Украине предупредил руководителей из центра — при более внимательном изучении выясняется, что оптимистичные сообщения о колхозном движении, которые получал центр, сильно преувеличены. «Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сёл, — сказал он, — а потом оказывалось, что всё это дутое, искусственно созданное и население в этом не участвует и ничего не знает»[373].
Приток крестьян в колхозы, который якобы наблюдался во второй половине 1929 года, изображался руководителями из центра как добровольное и спонтанное движение. Утверждалось, что сила применялась только против богатых крестьян — кулаков, которых обвиняли в попытках подорвать это движение. Более радикальные сроки коллективизации предлагались на основе такой картины коллективизации. Однако руководители провинциальных партийных комитетов выражали несогласие с таким видением процесса. Они сообщали о постоянном применении силовых и административных методов, чтобы заставить крестьян вступать в колхозы. Они приводили случаи утаивания местными должностными лицами семян, применения штрафов и угроз высылки[374].
Второй проблемой были плановые задания центра по поставкам зерна. Свидетельства о дискуссиях вокруг поставок зерна появились уже в 1929 году, как показывает следующий обмен письмами между Сталиным и Андреевым, руководителем партийной организации Северного Кавказа[375]. В письме Сталина говорилось о необходимости срочных мер и возможной грядущей катастрофе, что отражало представления, характерные к тому времени почти для всех официальных заявлений о коллективизации: «…нынешний темп хлебозаготовок на Северном Кавказе режет нас без ножа, и нужно принять меры к усилению хлебозаготовок. Имейте также в виду, что времени осталось у вас слишком мало». Андреев в ответ перечислил ряд мер, в том числе силовых, принимаемых местными должностными лицами для выполнения требований центра по хлебозаготовкам. Тем не менее он в заключение отметил: «Несмотря на это, мы должны сказать, что выполнить план, очевидно, не удастся. Планом нас переобложили» (курсив мой. — Д.И.).
И, наконец лидеры из центра и региональные руководители спорили о классовой борьбе как элементе кампании по перестройке сельского хозяйства. Режим называл богатых крестьян и традиционных лидеров в деревнях кулаками и намеревался применять в отношении них репрессии. Санкционированная государством кампании «ликвидации кулачества как класса» была предложена как одно из тактических средств для разрушения традиционных политических и социально-экономических структур в сельских районах и на территориях с нерусским населением[376]. Кампания борьбы с кулачеством изображалась государственными лидерами из центра как борьба не на жизнь, а на смерть. Утверждалось, что для успеха коллективизации необходима полная ликвидация оставшихся у Советской России классовых врагов, кулаков. Сталин и Молотов активно выступали за решительную кампанию против капиталистических элементов на селе: «А что собой представляет сопротивление капиталистических элементов города и деревни наступлению социализма? Это есть перегруппировка сил классовых врагов пролетариата, имеющая своей целью отстоять старое против нового», — отмечал Сталин[377].
Руководители провинциальных партийных комитетов разделяли эти антикапиталистическую позицию и выступали за развёртывание на селе классовой борьбы[378]. Они поддерживали кампанию против кулаков, используя риторику времён Гражданской войны. Например, Роберт Эйхе из Западносибирской области призывал нанести «сильный удар по кулакам»[379]. В Казахстане Филипп Голощёкин с энтузиазмом говорил об активизировавшихся новых формах классовой борьбы против баев, традиционных лидеров казахских национальных общин. «Бай, — подчёркивал он, — не так реагировал при переделе луговых угодий, он не так реагировал при конфискации, как он остро реагирует сейчас, когда он почувствовал процесс коллективизации, процесс оседания. Он чувствует, что его час пробил. И сейчас он применяет особенно острые формы борьбы против бедняков, против Советской власти и Коммунистической партии»[380].
Однако между региональными руководителями возникли разногласия из-за того, какие наказания следует применять к кулакам — от конфискации имущества до ареста и ссылки. Осложнения возникли также с определением критериев для различения богатых крестьян и середняков[381]. Одно из более узких критериев стало личное владение скотом — как главный показатель принадлежности к кулачеству. Хатаевич резко критиковал такой подход. Он сообщил, что такой показатель уже используется на Средней Волге, в результате резко сократилось общее поголовье скота, поскольку крестьяне забивают свой скот, чтобы их не считали кулаками. Он заявил, что следует «немедленно найти» другой способ выявления кулаков, «без всяческого московского бюрократизма»[382]. Хатаевич предупредил, что произвольное применение тактики классовой борьбы в деревне дезорганизует процесс производства. Из руководителей провинциальных партийных комитетов с возражениями против применения на селе этой тактики в то время выступил один Хатаевич. Но через несколько лет его опасения стали разделять и другие региональные лидеры.
