Молотов действительно выступил после этого с заявлением, в котором разъяснил, что из перевода Орджоникидзе не следует, что он ниже рангом, чем Микоян. Восприятие Орджоникидзе своего статуса в связи с этим инцидентом было впрямую сформировано неформальными отношениями в рамках системы. И Орджоникидзе, и Микоян принадлежали к региональной системе личных взаимоотношений Закавказья. В то время как Микоян был действительно одним из ведущих членов этой системы, Орджоникидзе считался его начальником и во время Гражданской войны, и в послевоенной администрации. Кроме того, новый пост Орджоникидзе в центре, пост председателя Центральной контрольной комиссии партии, был более влиятельным и имел более высокий статус, чем новое назначение Микояна, который стал главой наркомата торговли. Орджоникидзе возмутился, когда в официальном объявлении о его повышении не был чётко зафиксирован существовавший ранее неформальный статус его и Микояна.

Второй пример того, как официальные атрибуты государственной власти использовались для упрочения элитарного самосознания, можно увидеть в мемуарах хорватского социал-демократа Анте Силиги. Силига описал встречу с Сергеем Кировым в 1929 году, почти через три года после того как Киров занял высокий пост в Петрограде, переехав туда из Закавказья. Встреча состоялась в кабинете Кирова в Смольном, региональной штаб-квартире партии, а до революции — пансионе для благородных девиц, дочерей представителей царской элиты. Силига отметил: «Кабинет Кирова никоим образом не напоминал об атмосфере энтузиазма времён Октябрьской революции. Сам Киров по манерам и методам работы напомнил мне культурных высокопоставленных сотрудников австрийской администрации, которых я знал в Брно. В кабинете Кирова, который в 1929 году был руководителем Ленинграда, ощущалось, что революция окультурена и направлена в определённое русло»[171]. Наблюдение Силиги даёт представление о том, в каком направлении эволюционировало самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов теперь, когда они стали государственными деятелями. Киров был самым выдающимся провинциальным руководителем в новом государстве, и его кабинет, по крайней мере, в том виде, в каком его увидел Силига, отражал этот статус.

Ещё одним отражением самосознания провинциальных партийных руководителей как элиты было распространение их культа личности в регионах. Этот культ был подражанием — в меньших масштабах — культу личности руководителей из центра. Очень часто заводы, колхозы и школы, появление которых было обусловлено социальными и экономическими достижениями советского государственного строительства, называли и переименовывали в честь региональных руководителей. Политики нередко ставят себе в заслугу осуществление проектов экономического развития, однако в регионах назывались и переименовывались в честь региональных руководителей не только здания и улицы. В Казахстане вдоль границы с Китаем тянется огромный горный хребет, самый высокий пик которого имеет высоту около 7000 метров. Этот пик, известный с давних пор как Хан Тенгри, или Царь духа, был переименован в середине 1930-х годов в «пик Мирзояна» в честь Левона Мирзояна, первого секретаря партийной организации Казахстана в середине 1930-х годов. Были выпущены новые карты и учебники, отражавшие это переименование. Позднее, в том же десятилетии, Мирзоян под нажимом из центра убрал свою фамилию из названия пика[172].

И, наконец во второй половине 1930-х годов центр предложил проводить настоящие выборы всех региональных и местных должностных лиц партии тайным голосованием. Руководители провинциальных партийных комитетов, что не удивительно, выступили против этого плана. Возражения против этого предложения Станислава Косиора, первого секретаря партийной организации Украины, показывают, каково было представление руководителей провинциальных партийных комитетов о самих себе как о государственных деятелях. Косиор предупреждал:

Высказывания Косиора, конечно же, свидетельствовали, что он откровенно заботился о собственных интересах, однако они показывают, каким было элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов к середине 1930-х годов. Косиор напрямую связал политическую судьбу региональных руководителей с легитимностью самого государства. Поскольку они были главными представителями государства в регионах, любые меры, способные подорвать их личный статус, неизбежно отразились бы на государстве в целом. По существу, Косиор считал, что, благодаря своей роли и статусу как регионального руководителя, он неподотчётен народу.

Начиная с 1929 года выражение «строительство социализма» в Советской России стали понимать почти исключительно как экономическое развитие. В послереволюционное десятилетие ситуация была иной. В начале 1920-х годов «строительство социализма» столь же часто означало культурную революцию. Режим уделял внимание и направлял ресурсы на решение социальных проблем, таких как, например, образование крестьян в сельских районах и освобождение женщин на территориях с мусульманским населением. Режим проявлял терпимость, а то и впрямую поддерживал художественные и литературные изыскания футуристической «пролетарской» культуры. Однако всё это внезапно прекратилось с введением пятилетних планов. С этого момента «строительство социализма» стало означать экономическую революцию. Продвижение Советской России к социалистическому этапу истории измерялось теперь показателями промышленного производства.

В ходе этой кампании от смешанной экономики отказались в пользу административно-командной системы, в которой экономические процессы были подчинены властным структурам государства. Новое государство взяло на себя ответственность за экономическое развитие. Государственными проблемами во все более широких масштабах становились проблемы руководства экономикой. Новое государство пропагандировало культ производства, влиявший на формирование самосознания элиты и в течение всего советского периода продолжавший оставаться одним из важнейших аспектов государственной службы. В соответствии с этим официальным прославлением производства руководители провинциальных партийных комитетов стали считать себя экономическими руководителями и техническими специалистами.

Провинциальные комитетчики были главными действующими лицами в кампании индустриализации Советской России (см. главу 6). На них была возложена ответственность за переход сельского хозяйства от индивидуального мелкотоварного производства к коллективному крупномасштабному производству с тем, чтобы государство могло изымать ресурсы непосредственно из сельскохозяйственного сектора и направлять их в растущий промышленный сектор. Честолюбивая кампания государства по экспроприации собственности крестьян и хлебозаготовкам встретила широкое сопротивление. В этом конфликте между государством и обществом руководители провинциальных партийных комитетов были призваны вновь выступать в прежней роли боевых командиров. Однако коллективизация также вынудила их играть новую роль — экономических руководителей. Чтобы повысить производительность и эффективность сельскохозяйственного сектора, контролируемые государством колхозы нуждались в новых формах управления. Выступление Постышева на совещании партии в 1933 году отражало этот формировавшийся элемент элитарного самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов. Он сказал: «Крупномасштабная экономика на основе колхозов нуждается в более эффективном руководстве и экономической компетентности. Нам необходимо взять на себя организационное, административное и связанное с развитием руководство этой крупномасштабной экономикой»[174].