Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Она молчит. Она даже глазом

Не поведёт. Она убыстряет

Шаги. А я рядом бегу, как нищий,

Почтительно нагибаясь.

Где уж Мне быть ей равным!

И далее – верх унижения. Девушка говорит, что если от неё не отстанут, то она позовёт полицейского.

Вот он – Поставленный для охраны покоя, —

Он встал на перепутье, как царство

Шнуров, начищенных блях, медалей,

Задвинутый в сапоги, а сверху –

Прикрытый полицейской фуражкой…

Брюхатый, сияющий жирным потом

Городовой, С утра до отвала

Накачанный водкой, набитый салом…

Восточные люди не понимают, что такое отказ. Это арийский петушок стал бы плакать. А восточный человек: «И-й-й-и, издэваищься, тибе добром просят, дэнги дают, а ты… Кынжалом заколю!» Но нельзя – стоит на перекрёстке «фараон». Однако не надо забывать, что египетское пленение подходит к концу. На носу февраль (а там, глядишь, и октябрь). В эту ночь мы пошли забирать участок… Я, мой товарищ студент и третий – Рыжий приват-доцент из эсеров. Кровью мужества наливается тело. Ветер мужества обдувает рубашку. Юность кончилась… Начинается зрелость. Грянь о камень прикладом! Сорви фуражку!

В участке же сказали:

Сдавай ключи – и катись отсюда к чёрту!

Ну а дальше началась настоящая жизнь:

Я появлялся, как ангел смерти,

С фонарём и револьвером, окруженный

Четырьмя матросами с броненосца.

Вот она – власть!

Моя иудейская гордость пела,

Как струна, натянутая до отказа…

Я много дал бы, чтобы мой пращур

В длиннополом халате и лисьей шапке,

Из под которой седой спиралью

Спадают пейсы и перхоть тучей

Взлетает над бородой квадратной…

Чтоб этот пращур признал потомка

В детине, стоящем подобно башне

Над летящими фарами и штыками

Грузовика, потрясшего полночь…

Тут бы детине и поговорить с арийской сучкой и ломакой. Но чу! нам необходимо моральное превосходство. Поэтому события разворачиваются гораздо сложнее:

Я вздрогнул. Звонок телефона

Скрежетал у самого уха. —

Комиссара? Я. Что вам?

И голос, запрятанный в трубке,

Рассказал мне, что на Ришельевской,

В чайном домике генеральши Клеменц,

Соберутся Сёмка Рабинович,

Петька Камбала и Моня Бриллиантщик

Железнодорожные громилы,

Кинематографические герои.

Да, уж, эти-то не стали бы на городового оглядываться! Однако шутки в сторону – ночная облава. Вошли в притон, а там:

Над столом семейным Гардины,

Стулья с мягкой спинкой, Пианино,

Книжный шкап, на шкапе – бюст Толстого.

Доброта домашнего уюта.

Но это все мишура, камуфляж. (Хотя в действительности, может быть, все этой мишурой и заканчивалось. Пришёл ночью: здесь гимназистка такая-то?) А дальше:

Мы толкали двери. Мы входили

В комнаты, напитанные дрянью…

Воздух был пропитан душной пудрой,

Человечьим семенем и сладкой

Одурью ликёра.

И вот открывают один кабинет, второй, третий… А в третьем гимназисточка. «Та самая».

Голоногая, в ночной рубашке…

Кусая папироску, полусонная, сидела молча.

«Чувствуете трагедию Достоевского?»

Уходите! – я сказал матросам. —

Кончен обыск! Заберите парня!

Я останусь с девушкой! Громоздко

Постучав прикладами, ребята

Вытеснились в двери. Я остался

В душной полутьме, в горячей дрёме

С девушкой, сидящей на кровати.

– Узнаёте? – Но она молчала,

Прикрывая лёгкими руками

Бледное лицо. – Ну что, узнали?

Тишина. Тогда со зла я брякнул:

– Сколько дать вам за сеанс? – И тихо,

Не раздвинув губ, она сказала:

– Пожалей меня! Не надо денег…

«Не надо денег». Да, это апофеоз. Я «стою подобно башне», а ты сука, шваль. Я смеюсь с тебя, смеюсь. Ты ногтя моего не стоишь, дешёвка. Я говорил: пойдем со мной! И теперь у тебя всё бы было: и кольца, и ботиночки шикарные, и трусики. А кто бы стал приставать, я бы всех из пушки – пух-пух, и убил. Эх ты… Тут, вроде бы, и конец, развязка. Но, во-первых, как всякое порнографическое произведение, поэма должна закончиться сексуальной кульминацией, а во-вторых, надо знать еврейскую психологию:

Я швырнул ей деньги. Я ввалился,

Не стянув сапог, не сняв кобуры,

Не расстёгивая гимнастёрки,

Прямо в омут пуха, в одеяло,

Под которым бились и вздыхали

Все мои предшественники, – в тёмный

Неразборчивый поток видений!

Выкриков, развязанных движений,

Мрака и неистового света…

Ну, а далее следует «философское обобщение», «кредо». Так сказать, «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа России»:

Я беру тебя за то, что робок

Был мой век, за то, что я застенчив,

За позор моих бездомных предков,

За случайной птицы щебетанье.

Я беру тебя как мщенье миру

Из которого не мог я выйти!

Принимай меня в пустые недра,

Где трава не может завязаться, —

Может быть, моё ночное семя

Оплодотворит твою пустыню. (328)

И конец. Такая вот «поэма». Бабель сказал о Багрицком: «Он был мудрый человек, соединивший в себе комсомольца с Бен-Акибой … Ему ничего не пришлось ломать в себе, чтобы стать поэтом чекистов, рыбоводов, комсомольцев». Конечно, вирши Багрицкого это ключ к психологии чекистов первого поколения. Им всё было в его творениях близко, знакомо. Да Багрицкий и был чекистом с литературными способностями. «Блатной поэт». Можно себе представить, как Ягода, Трилиссер или Коган шептали сквозь слёзы строки «Февраля», как выучивали их наизусть и переписывали в заветную тетрадку. (Впрочем, зачем же в тетрадку? – печаталось большими тиражами, у блатарей были и типографии.) Это еврейско-чекистское «Маруся отравилась» – та же воровская поэзия высоких чуйств, но с национальными осложнениями.

322

Примечание к №317

«мы имеем „лавочку“, которая … занимает 1/6 часть земной поверхности» (Л.Троцкий)

Блестящей иллюстрацией психологии непрошенных хозяев России являются гомерически хамские статьи Ф.Ротштейна в 1-ом издании БСЭ.

Вот из его статьи об английской королеве Виктории (1819—1901), опубликованной в 10 томе в 1928 году:

«Семья Виктории по отцовской линии состояла сплошь из самодуров, пьяниц, развратников и выродков. Сам король уже с полвека был психически болен, и королевские обязанности исполнял его старший сын с титулом принца-регента, необыкновенный обжора и пьяница, имевший лишь одну дочь Шарлотту, – дикое существо … Кроме её отца у короля было ещё шестеро других сыновей, картёжников и пьяниц, среди которых наиболее способным был лишь герцог Кумберлендский, махровый деспот и реакционер … герцог Кентский был и остался грубым солдатом и картёжником и не обладал ни политическими, ни какими бы то ни было другими способностями. До 50-летнего возраста он оставался холостым, но… так как все другие сыновья короля были либо не женаты, либо бездетны … то он решил жениться, чтобы обеспечить престолонаследие за своими потомками. К этой же гениальной мысли пришёл, однако, и его старший брат … Виктория унаследовала немало фамильных черт – посредственные способности, мало– привлекательную наружность и необыкновенно сварливый и деспотический характер…»

И т. д. Тут же приводится «базис» в стиле «богатенькие», «спёрли денежки», «было ваше – станет наше». Даже ничего не зная о советской истории, вполне достаточно пробежать бегло по этим местечковым умозаключениям, чтобы понять: «Да их всех убьют».

323

Примечание к №319

Отечественный чёрт, смешной и патриархальный

Его образ, параллельно созданию интеллектуализированной нечистой силы, высмеивал Достоевский в «Карамазовых». Отец Ферапонт так описывает свою встречу с чёртом:

129
{"b":"9374","o":1}