Экономка окинула критическим взглядом жалкую юбчонку, стоптанные башмаки, бесформенное подобие шляпки, — перед ней было типичное дитя улицы, — и она тут же составила себе мнение о моральном облике этой девчонки.
— Я считаю, что твоя сестра поступит крайне глупо, если даст тебе денег.
— Ох, не говорите так, миссис, не говорите!
— Откуда ей знать, что вся рассказанная тобой история не сплошная выдумка? Очень может быть, что ты и не помышляешь ехать ни в какую Австралию.
— Конечно, очень может быть, что я туда не попаду, — вот этого-то я и боюсь. Но отец-то поедет, и это я вам сейчас докажу. Я притащила от него письмецо, вот оно. Чего ж ей еще больше? Каких доказательств?
— Потише, потише, не нахальничай, или я в два счета выставлю тебя за дверь! — сказала экономка.
— Нисколько я не нахальничаю, — с самым кротким видом произнесла Дженни, — только я не люблю, чтобы мне говорили, будто я лгу, когда я говорю истинную правду.
— Ну что ж, я вижу, что твой отец действительно намерен отправиться в Австралию, — сказала экономка, возвращая письмо Дженни. — И ты, значит, хочешь отправиться туда же и просишь для этого денег у сестры?
— Я хочу, чтобы вы пообещали моей сестре пристроить ее куда-нибудь кормилицей, тогда она, может, даст мне денег.
— Если твоя сестра хочет пойти в кормилицы, я, пожалуй, могу подыскать ей место, и жалованье будет фунт в неделю.
— Но мне придется тогда отдать кому-нибудь моего ребенка на воспитание? — спросила Эстер.
— А тебе так и так придется его отдать, — вмешалась Дженни. — Ты же не можешь девять месяцев протянуть на свои сбережения. И тебе надо хорошо питаться, иначе у тебя молока не будет.
— На месте твоей сестры я, прежде чем давать тебе деньги, повидалась бы с отцом. Надо же набраться такого нахальства — приходить и просить денег, потому что в Австралии девушка, видите ли, может хорошо устроиться. А сестра с грудным ребенком пускай себе, дескать, остается здесь. Слыхали вы что-нибудь подобное!
Дженни и экономка удивленно обернулись к лежавшей на соседней кровати женщине, которая столь неожиданно выразила свое мнение. Дженни страшно обозлилась.
— А вам-то какое дело! — взвизгнула она. — По какому это праву суете вы свой нос в мои дела?
— Сейчас же замолчи, я не потерплю здесь скандалов! — воскликнула экономка.
— Каких это еще скандалов! Я спрашиваю, почему она суется, куда ее не просят.
— Замолчи, говорят тебе! Я не позволю волновать моих пациенток. Еще одно слово, и ты вылетишь за дверь.
— Вылечу за дверь? Это почему? Кто начал-то? Нет миссис, это несправедливо. Пусть сначала моя сестра даст ответ.
— Так пусть она поторопится — я не могу торчать здесь с вами целый день.
— Я дам сестре денег на поездку в Австралию, если это правда, что вы можете устроить меня кормилицей.
— Что ж, это я, пожалуй, могу. Ты дала мне на хранение четыре фунта пять шиллингов. Я запомнила эту сумму, потому что никто еще ни разу не приносил сюда и половины. Если у них есть пять шиллингов в кармане, так им кажется, что они могут купить себе пол Лондона.
— Моя сестра очень бережлива, — наставительно проговорила Дженни.
Экономка пристально на нее поглядела и сказала:
— Пойдем со мной — я достану деньги твоей сестры. Я не могу оставить тебя здесь, ты опять устроишь какую-нибудь свару…
— Не беспокойтесь, миссис, право же, я ни словечка не промолвлю.
— Делай, что тебе говорят. Идем со мной.
Поглядев исподлобья на женщину, которая «сует нос не в свои дела», Дженни пошла следом за сестрой-хозяйкой, не спуская с нее угрюмого взгляда.
Когда они возвратились, взгляд Дженни был прикован к пухлой руке экономки, словно она видела зажатые в ее пальцах вожделенные желтые кружочки.
— Вот твои деньги, — сказала экономка. — Четыре фунта пять шиллингов. Можешь дать из них своей сестре, сколько тебе не жалко.
Эстер с минуту молча подержала на ладони четыре соверена и две монетки по полкроны. Потом сказала:
— Вот, Дженни, тебе два фунта, чтобы ты могла поехать в Австралию. Хотелось бы мне, чтобы эти деньги принесли тебе счастье и чтобы ты вспоминала меня хоть изредка.
— Конечно, я буду тебя вспоминать, Эстер. Ты была мне доброй сестрой, что правда, то правда. Я тебя никогда не забуду и буду тебе писать… Ах, расставаться всегда тяжело.
— Ладно, ладно, нечего тут рассусоливать. Получила свои денежки, попрощайся с сестрой и ступай.
— Почему вы такая бессердечная! — воскликнула Дженни. Получив деньги, она сразу расчувствовалась. — Вы что, каменная, что ли, не понимаете, что это значит — распрощаться с родной сестрой, да еще, может, навсегда? — И, вдруг расплакавшись, Дженни бросилась Эстер на грудь. — Ах, Эстер, я же так тебя люблю! Ты всегда была такая добрая, я никогда этого не забуду. Мне будет очень плохо без тебя. Пиши мне, хоть понемножку. Мне будет легче, если я буду знать, как ты тут. А если я выйду замуж, ты приедешь ко мне и привезешь с собой своего сыночка.
— Да, уж, конечно, я его не брошу. Поцелуй его на прощанье.
— До свидания, Эстер. Береги себя.
И Эстер осталась совсем одна. Ей припомнился тот вечер, когда она возвращалась домой после первого посещения больницы, припомнилось, каким чужим и бездушным показался ей город. И вот теперь она совсем одна среди этой пустыни, с ребенком, ради которого ей предстоит трудиться еще много-много лет. Что ждет ее впереди? Хватит ли у нее сил? Правильно ли она поступила, отдав Дженни деньги — деньги своего ребенка? Верно, не следовало их отдавать, но она была так слаба, что почти не понимала, что делает, а известие о смерти матери совсем ее сломило. Нет, она не должна была отдавать Дженни деньги сына… Но, быть может, все еще обернется к лучшему. Если экономка раздобудет ей место кормилицы, она как-нибудь продержится.
— Значит, они теперь разлучат нас, — прошептала она, склоняясь над спящим младенцем. — Ничего не поделаешь, бедный мой малыш, ничего не поделаешь… ничего не поделаешь!
На следующий день Эстер разрешили встать с постели, и после обеда она несколько часов просидела в кресле. Потом ее пришла навестить миссис Джонс, и Эстер показалось, что она знает эту маленькую старушку уже целую вечность, и она поведала ей все: и о смерти матери, и о том, что вся их семья уезжает в Австралию. Теперь через какую-нибудь неделю ей предстояло совсем одной вступить в борьбу за существование, которой она так страшилась. Ей говорили, что в больнице редко держат рожениц больше двух недель.
Миновало три дня после визита миссис Джонс, и в палату Эстер вошла экономка. Она явно спешила.
— Мне очень жаль, — сказала экономка, — но к нам поступает много новых пациенток, и нам придется вас обеих выписать. Я вижу, что вы еще не совсем оправились, но ничего не поделаешь.
— Как, вы и меня выписываете? — спросила другая женщина. — Но я едва держусь на ногах. Я сейчас еле прошла по комнате.
— Мне очень жаль, но прибывают новые пациентки. А потом нам предстоит ежегодный весенний ремонт. У тебя есть куда пойти?
— Нет, только снять где-нибудь комнату, — сказала Эстер. — Но у меня осталось всего два фунта пять шиллингов.
— Зачем же вы нас приняли сюда? Чтобы потом выбросить на улицу, когда мы еще на ногах не стоим? — сказала соседка по палате. — Лучше бы уж я пошла и утопилась, как хотела поначалу. По крайней мере, теперь бы все было кончено и для меня, и для этого бедняжки.
— Меня неблагодарностью не удивишь, — сказала экономка. — Ты благополучно разрешилась от бремени, и ребенок твой вполне здоров. Надеюсь, ты будешь его беречь. Есть у тебя деньги?
— Всего четыре шиллинга шесть пенсов.
— Может, у тебя есть какие-нибудь друзья, у которых ты могла бы пожить?
— Нет, никого.
— Тогда тебе придется попросить, чтобы тебя приняли в работный дом.
Женщина молчала; вошли две сиделки и принялись одевать ее, хотя она и противилась. Временами она почти лишалась чувств, повисая у них на руках.