Мне не нужно было пытаться представить себя на месте человека, скованного парализующим ужасом от неизбежности наступающего кошмара. Я слишком хорошо знала это отупляющее чувство.

Первый набросок письма содержал в себе много слов о том, как я сочувствую, сопереживаю, понимаю. Я старалась как можно точнее, как можно однозначнее передавать свои мысли, а потому текста вышло много — на два листа.

Отложив стило и обновив бокал, я прошлась по комнате. Огнелис, с трудом уместившийся на кресле, наблюдал за мной вполглаза. Даже если ему и не нравилось мое состояние, зверь не отвлекал — видел, что идет активный мыслительный процесс.

А думала я о том, что никто в явном виде не писал, но все довольно толсто и грубо намекали: лишь один человек мог быть причастен к теракту. Тот, кому подчиняется сброд во всех мирах.

Газетчики обвиняли в трагедии Повелительницу кошмаров.

И тут я поняла, что погорячилась, предположив, что выбор собственной позиции самая простая задача на этот вечер. Я практически ничего не знала о личностях правителей по крови, об их стремлениях и, как следствие, возможных решениях. Я что-то знала о Никласе ис-Халле, короле мира Льда, и то, только потому, что жила здесь.

Но в любом случае у любого решения, у любого поступка должна быть мотивация. Какая может быть мотивация у Иштар, чтобы устроить демоново пекло в чужом мире?

Какая вообще должна быть мотивация у лидера, готового уничтожить сотни беззащитных людей?

Создать химер.

Спустить инферно.

Запечатать порталы.

Я перестала метаться по комнате и замерла у письменного стола. Как мне вообще формировать собственное мнение, если ни одно из эпохальных событий не укладывается в голове? Моя система ценностей отказывалась понимать и принимать такие решения.

Щелчок пальцев — и многословный черновик истлел. А я села и написала новый. О том, что это, конечно, ужасная трагедия, и виновных обязательно следует отыскать, но при этом не забывать о чаяниях простого народа.

И это тоже было скверно, ведь кто я такая, чтобы давать советы правящей королеве? Ее-то, наверное, с пеленок учили управлять и принимать важные решения, выбирать из двух зол меньшее и подписывать смертные приговоры.

Я попыталась представить себя на ее месте. Вот я — королева и вот моя прекрасная столица и вот какая-то дрянь спалила жилой квартал дотла. Старики, женщины, дети.

Что бы я делала? Я бы смогла казнить? Я бы смогла помиловать? Я бы смогла потратить лишнюю минуту, чтобы докопаться до истины и не рубить сплеча?

И я не знаю почему, но внутри заклокотала злость. Если бы на мой народ напали, я бы билась до самого конца, до последнего солдата, до последнего вздоха. Я бы не заперлась во дворце и не решила бы за всех, что им лучше умереть. И я бы запомнила тех, кто отвернулся, бросив меня и моих людей.

Все пять трусливых миров.

Щелчок пальцев — и второй черновик превратился в пыль. Он тоже не годился.

На плотной черной бумаге с золотым тиснением в виде языков пламени по одной стороне я аккуратно выводила стило слова. Сразу начисто.

«Я разделяю ваше горе. Я понимаю вашу злость. Я надеюсь, вы найдете решение. И оно принесет покой».

Магическая подпись без имени, без титула. Магическая печать на конверте без адресата и отправителя.

Пожалуй, теперь я понимаю, от чего отец так любит записки вместо длинных писем.

Краткость позволяет бить точнее, а еще всегда оставляет места для маневра. Хотя, возможно, это не слишком вежливо, а, скорее всего, даже и близко не лежит рядом с чопорным венценосным этикетом, мне все равно.

Я же принцесса без мира и трона, какой с меня спрос?

Спала я плохо. Полночи снились залитые синей и алой кровью дорожки университетского городка, полночи — разрушенный мир Огня. Так что настроение утром было где-то на уровне океана Хаоса. Почему-то нестерпимо хотелось домой. И не в диаспору, нет. А в тот дом, который когда-то был моим, и который я почти не помню. От него остались лишь обрывки эмоций, ощущений. Уют, мягкий свет, мамины легкие шаги и запах свежей выпечки.

Я часто слышу, что невероятно похожа на мать. Фамильные королевские черты, как говорит папа. С этим сложно спорить или соглашаться — у нас ведь не осталось никаких изображений. В мир Льда мы бежали, смешно сказать, налегке. Прямо как нас застал прорыв обороны города. Но если внешностью я обладаю маминой, то вот характер, подозреваю, достался от отца, и отдираться от кровати в такие дни, как этот, меня заставляла только одна мысль «Я — эльд-Лааксо, а для нас нет нерешаемых проблем».

Никогда не любила этот прием, но тщательность в образе, подбор одежды и макияж иной раз действовал на настроение не хуже алого игристого.

Вообще, чтобы выделяться на фоне ледяных леди, мне не требовалось делать ничего. Их аристократическая бледность и высокомерно задранные носы создавали впечатление, будто девушек подбирали по лекалу. Но абсолютно новый гардероб требовал смены наряда ежедневно. Поэтому сегодня я выбрала черные брюки в облипочку, черную жилетку со шнуровкой корсетного типа и после некоторых колебаний все же отдала небольшую дань школьной форме — рубашку поддела белую. Правда, с глубоким-преглубоким декольте, в котором кокетливо прятался подаренный отцом кулон. Добавила к этом распущенные завитые локонами волосы и кричаще-яркий макияж.

— Ну как? — спросила у скучающего огнелиса, который демонстративно пялился в стену, пока я собиралась.

Рыжик обернулся и даже чуть приоткрыл пасть. Прыгнул на пол и ткнулся носом мне в ладонь:

«Эффектно».

Я довольно рассмеялась и направилась на выход. Огнелис мягко пошел следом: дверь на него не реагировала, а потому если зверь не покидал покои вместе со мной, то ему приходилось скучать до самого вечера в гордом одиночестве.

Раньше Рыжик по моей просьбе не выходил из комнаты без моего присмотра, ведь каждый мог ненароком обидеть кроху. Правда, девчонки тискали его от души при любом удобном случае, а этому рыжему подлецу явно льстила женская ласка. Но теперь огромного зверя побаивались и любоваться предпочитали издалека. Рыжик ворчал, что его разлюбили, но я видела, как он с удовольствием время от времени клацает зубами рядом с неприятными личностями.

По коридорам общежития сновали девушки разной степени собранности: одеваться, краситься или подбирать украшения в женском ледяном коллективе без участия подруг считалось чуть ли не дурным тоном. На меня обращали внимание не больше, чем обычно: ну, то есть огненные радостно махали, ледяные спешили обойти подальше. Население университета вроде бы переварило трагические события месячной давности, но особой любви к моей персоне все-таки не испытывало.

К характеру в придачу от папы мне достался еще и тяжелый шаг. Это было непозволительно для ледяной леди, а вот может ли так ходить принцесса Огня мое образование умалчивало. Поэтому в столовую я вошла как обычно — громко стуча каблуками. Привычно скинула приветственную искру. До сих пор не привыкла к цвету своего огня. Нет-нет да и замирала на мгновение, чтобы полюбоваться черным с золотым отливом. Потом направилась к линии раздачи.

Что может поднять настроение лучше вкусного завтрака? И, хотя мне больше не нужна была еда для поддержания резерва, я не собиралась ограничивать себя в маленьких радостях.

Яичница-глазунья, тост с маслом и джемом, оладьи с ягодами и сырным кремом, крепкий кофе с жирными сливками без сахара. Демонстративно прошагала за свободный столик и закатала рукава. Завтрак в тишине после тревожной ночи — что может быть лучше?

Завтрак с друзьями, конечно же. Нашла взглядом Ааррона с Кеннетом и усмехнулась.

Мои мальчики пользовались сумасшедшим успехом у женского населения. Особым шиком считалось разделить с парнями трапезу — хоть завтрак, хоть обед, хоть ужин. Полдник, впрочем, тоже подходил. Почему-то девушкам казалось, что стоит посидеть за одним столом хотя бы полчасика, как парни обнаружат в одной из них свою избранницу. Но я-то своих мальчиков знала, и им обоим нужно было явно что-то больше, чем виртуозное владение столовыми приборами и ненавязчивое поглаживание под столом.