Сухо попрощавшись, я отправился в обратный путь.

Я уже покидал предгорье, оставалось миновать две конические скалы, за которыми начиналась пустыня. Ив это время меня атаковали. Длинная фиолетовая молния ударила от скал, поползла по песку, подбираясь к мотонартам. По ходу движения молнии оставался темный оплавленный песок.

Хорошо, что я не перевел управление на автомат, решив попрактиковаться в вождении мотонарт. Автомат бы не ушел от фиолетовой молнии. Что это было за оружие, я не знал, в Академии никто не рассказывал о нем. Молния от скал ударила еще раз, потом еще, беря машину в вилку. Я понял, что следующий удар будет точен, как бы я ни лавировал. Бывают у меня такие предчувствия, особенно на ринге. Они помогали мне побеждать, но здесь шла речь о жизни и смерти. Естественно, что я выбирал жизнь. А для этого можно было сделать только одно. И я это сделал. Падать с мотонарт в тяжелом внешнем скафандре легче, чем садиться на них. Я поблагодарил Бога, что внизу песок, все-таки до поверхности Марса было метров шесть. Я попал на край бархана, покатился по нему и увидел, как молния беззвучно ударяет в мотонарты, разламывая их на куски. Затем сработал реактор, и место падения машины окуталось густыми облаками дыма и пара.

Черт возьми! Да куда это я влез в первые же дни работы, если меня одновременно пытались купить и уничтожить? Слова Ли Сяня не были пустой угрозой. Действительно, человеку предоставляется единственно возможный выбор — между жалкой жизнью подметки и смертью храбрых в пустыне. Получилось, что я выбрал смерть. Но почему и за что, я никак не мог понять. Поводов к нападению не было.

Размышлять было некогда. Следовало позаботиться о своей безопасности. Я, конечно, мог на движке скафандра совершить скачок в несколько километров, но боялся, что, медленно летящий, я стану прекрасной мишенью для неизвестного мне оружия. Вместе с тем было совершенно ясно, что нападавшие захотят удостовериться в том, что я погиб, поэтому направят наблюдателей к сбитым мотонартам. И наблюдатели будут вооружены. Вести с ними бой я мог, но уж больно невыгодные условия для этого складывались.

И тут я увидел волнообразное шевеление песка неподалеку. Зыбун!

Мне был неизвестен его механизм, просто в Академии нас предупреждали о существовании на Марсе весьма опасных, а подчас смертельных ловушек в виде жидкого песка, который засасывал человека не хуже трясины земного болота. Инструкции не рекомендовали приближаться к зыбуну, но у меня не было выбора. Я оказался между жерновами смертельной лестницы, и трудно было сказать, какой из жерновов представлял для меня большую опасность. Вой двигателя чужих мотонарт уже приближался. Времени для расчетов не было, и я, торопливо откинув радиобуй, бросился в зыбун.

Пески сомкнулись без всплеска.

— Молчун! — позвал Гена Бык. — Оттянемся малость?

— Мне, блин, сегодня на смену, — сказал я.

Третий день я работал по отливке фундамента для нового купола из местного песка. Технология это да крайности проста, ставится секция, я в нее экскаватором засыпаю песок. А потом установка разогревает его до температуры плавления. В результате на выходе мы получаем сегмент купола, который после провальцовки по горячему получается на редкость ровным и прочным. Сегменты свариваются между собой лазерной сваркой, и через месяц купол готов, можно оборудовать его изнутри, делать любую, даже не типовую планировку, при желании можно даже оборудовать бассейны, если только найдутся богатенькие Буратино, чтобы в них купаться. Дорогое удовольствие, в смысле электроэнергии, но какого черта ее экономить, если фотоэлементы, занимающие километровые площадки в пустыне, вырабатывают ее даже в ночное время, используя свет, отраженный малыми планетками Астероидного пояса?

Тот памятный разговор в баре и в самом деле ни к чему особому не привел.

— Ты сюда отдохнуть от земных забот приехал или бабки заколотить? — спросил Бык.

— Неплохо было бы сделать и то и другое, — усмехнулся я. — Если ты о том, что на земле ищут, то можешь не волноваться, я чист аки голубок, что нацарапал в свое время художник Пикассо. А насчет денег… Кто ж от них отказывается-то, от хороших денег? А ты что, хочешь меня на содержание взять?

— Не дерзи, Молчун, — нахмурился Бык. — Не люблю.

— У каждого свои недостатки, — философски рассудил я. — Слушай, Бык, я ведь тоже не приготовишка из колледжа, если ты, блин, всерьез, то давай обсудим и денежный вопрос. А если так, пощупать меня решил, то вон они на сцене прыгают, — кивнул я на кордебалет из пяти полуголых девиц. — От них ты можешь удовольствие получить, а от меня нет.

— Я все к тому, — сказал тогда Бык, — что настоящему пацану в одиночку Марс не потянуть, всегда крепкое плечо кореша требуется.

— Это ты предлагаешь, чтобы мы друг за друга мазу держали? — сообразил я.

— У нас тут своя кентовка, — сообщил Бык. — Народ к тебе пригляделся немного, ты вроде пацан правильный. Как решишь?

Российский преступный мир везде оставил свои следы. И во всех тюрьмах, где сидели российские уголовники, они устанавливали свои правила и обычаи. Остальным приходилось с этим мириться, даже мафия боялась связываться с российским преступным синдикатом. А я уже оценил все преимущества пребывания в семье. Одни плюсы пока с ней усматривались, а на домашний взнос у меня все еще хватало, еще бы и осталось для себя лично. Жить в кентовке для меня значило приблизиться к исполнению вынесенного мною приговора. Сами потом поймете — почему!

— А чего тут гадать? — пожал я плечами. — Одному, блин, в сортире сидеть хорошо, никого не смешишь и не пугаешь. Помнится, был один президент в России когда-то, вот он-то говорил, что человек есть общественное животное[1]. Раз такие люди об обществе хорошо говорили, кто я такой, чтобы с ними спорить?

— Ну, ты, Молчун, завернул! Просто не мог согласиться? — сказал Бык не без восхищения и, как мне показалось, с некоторым облегчением. — Пойдем, я тебя с новыми кентами познакомлю.

Кентовка была немногочисленная, но спаянная, из тех работяг, которых я уже для себя приметил. Женя Дударь, Жан Девилье, Ваник Тарасян да Лука, которого по фамилии никто не называл. Лука и Лука.

Проставлялся я обстоятельно, не знаю, что там Бык про меня наплел, но официант в пререкания не вступал и выставлял все, что мы заказывали, как графу Монте-Кристо, после того, как он камешки из сундука на деньги обменял. Мне денег было не жалко, пока мне их некуда было копить. Разошлись мы уже во втором часу ночи, при этом Бык загрузился по самую ватерлинию, поэтому в кубрике сразу пошел на абордаж койки.

— Падай, ара! — сказал Тарасян, показывая на заправленную койку. — Будешь в нашей комнате шестым.

— Тогда я хоть за шмотками в свой «Хилтон» схожу, — предложил я.

— Завтра сходишь, — прогудел молчавший весь вечер Лука.

Он потянул с себя свитер, обнажив торс, и на правом бицепсе его я заметил татуировку в виде черта, подкидывающего уголь в задницу ангелу. Мне эта татуировка говорила о многом: во-первых, Лука побывал на Венере и работал на трансурановых шахтах, во-вторых, он там ни в грош не ставил актив, а в-третьих, наколку эту ему делал Пака Живоглот, который сел за полгода до моего освобождения и сейчас отбывал в Северной зоне Мангышлака четвертак. Как известно, Пака татуировок посторонним людям не делал. Только тем, кого лично знал и сильно уважал при этом.

Лука сел на кровать, достал из-под нее два стакана и плоскую литровую бутылку виски. При этом я заметил, что виски было того сорта, который в баре и кредитном магазине не продавался. Это тоже было очень интересно, вряд ли Лука эту бутылочку с Земли привез и для меня, как для дорогого друга, хранил.

Лука разлил виски в стаканы.

Жан к тому времени уже спал, обнимая подушку, Ваник Тарасян освободился от комбинезона и в дорогих пуховых подштанниках пьяно побрел в биотуалет кубрика.