Неслышный, мелкий падал дождь... Неслышный, мелкий падал дождь, Вдали чернели купы рощ, Я шел один средь трав высоких, Я шел и плакал тяжело И проклинал творящих зло, Преступных, гневных и жестоких. И я увидел пришлеца С могильной бледностью лица И с пересохшими губами. В хитоне белом, дорогом, Как бы упившийся вином, Он шел неверными шагами. И он кричал: «Смотрите все, Как блещут искры на росе, Как дышат томные растенья, И Солнце, золотистый плод, В прозрачном воздухе плывет, Как ангел с песней воскресенья. «Как звезды, праздничны глаза, Как травы, вьются волоса, И нет в душе печалям места За то, что я убил тебя, Склоняясь, плача и любя, Моя царица и невеста» И все сильнее падал дождь, И все чернели кущи рощ И я промолвил строго-внятно: «Убийца, вспомни божий страх, Смотри, на дорогих шелках, Как кровь, алеющие пятна». Но я отпрянул, удивлен, Когда он свой раскрыл хитон И показал на сердце рану. По ней дымящаяся кровь То тихо капала, то вновь Струею падала о стану. И он исчез в холодной тьме, А на задумчивом холме Рыдала горестная дева. И я задумался светло И полюбил творящих зло И пламя их святого гнева. Как труп, бессилен небосклон...
Как труп, бессилен небосклон, Земля – как уличенный тать, Преступно-тайных похорон На ней зловещая печать. Ум человеческий смущен, В его глубинах – черный страх, Как стая траурных ворон На обессиленных полях. Но где же солнце, где лунами Где сказка – жизнь, и тайна – смерть? И неужели не пьяна Их золотою песней твердь? И неужели не видна Судьба, их радостная мать, Что пеной жгучего вина Любила смертных опьянять? Напрасно ловит робкий взгляд На горизонте новых стран, Там только ужас, только яд, Змеею жалящий туман. И волны глухо говорят, Что в море бурный шквал унес На дно к обителям наяд Ладью, в которой плыл Христос. Еще ослепительны зори... Еще ослепительны зори, И перья багряны у птиц, И много есть в девичьем взоре Еще не прочтенных страниц. И линии строги и пышны, Прохладно дыханье морей, И звонкими веснами слышны Вечерние отклики фей. Но греза моя недовольна, В ней голос тоски задрожал, И сердцу мучительно больно От яда невидимых жал. У лучших заветных сокровищ, Что предки сокрыли для нас, Стоят легионы чудовищ С грозящей веселостью глаз. Здесь всюду и всюду пределы Всему, кроме смерти одной, Но каждое мертвое тело Должно быть омыто слезой. Искатель нездешних Америк, Я отдал себя кораблю, Чтоб, глядя на брошенный берег, Шепнуть золотое «Люблю!» Моя душа осаждена... Моя душа осаждена Безумно странными грехами, Она – как древняя жена Перед своими женихами. Она должна в чертоге прясть, Склоняя взоры все суровей, Чтоб победить глухую страсть, Смирить мятежность буйной крови. Но если бой неравен стал, Я гордо вспомню клятву нашу, И, выйдя в пиршественный зал, Возьму отравленную чашу. И смерть придет ко мне на зов, Как Одиссей, боец в Пергаме, И будут вопли женихов Под беспощадными стрелами. Больная земля Меня терзает злой недуг, Я вся во власти яда жизни, И стыдно мне моих подруг В моей сверкающей отчизне. При свете пламенных зарниц Дрожат под плетью наслаждений Толпы людей, зверей и птиц, И насекомых, и растений. Их отвратительным теплом И я согретая невольно, Несусь в пространстве голубом, Твердя старинное: довольно. Светила смотрят все мрачней, Но час тоски моей недолог, И скоро в бездну мир червей Помчит ослабленный осколок. Комет бегущих душный чад Убьет остатки атмосферы, И диким ревом зарычат Пустыни, горы и пещеры. И снова будет торжество, И снова буду я единой, Необозримые равнины, И на равнинах никого, Я уйду, убегу от тоски...
Я уйду, убегу от тоски, Я назад ни за что не взгляну, Но руками сжимая виски, Я лицом упаду в тишину. И пойду в голубые сада Между ласково-серых равнин, И отныне везде и всегда Буду я так отрадно един. Гибких трав вечереющий шелк И второе мое бытие. Да, сюда не прокрадется волк, Та м вцепившийся в горло мое. Я пойду и присяду, устав, Под уютный задумчивый уст, И не двинется призрачность трав, Горизонт будет нежен и пуст. Пронесутся века, не года, Но и здесь я печаль сохраню, И я буду бояться всегда Возвращенья к жестокому дню. |
