Нет тебя тревожней и капризней... Нет тебя тревожней и капризней, Но тебе я предался давно Оттого, что много, много жизней Ты умеешь волей слить в одно. И сегодня… Небо было серо, День прошел в томительном бреду, За окном, на мокром дерне сквера, Дети не играли в чехарду. Ты смотрела старые гравюры, Подпирая голову рукой, И смешно-нелепые фигуры Проходили скучной чередой. – «Посмотри, мой милый, видишь – птица, Вот и всадник, конь его так быстр, Но как странно хмурится и злится Этот сановитый бургомистр!» А потом читала мне про принца, Был он нежен, набожен и чист, И рукав мой кончиком мизинца Трогала, повертывая лист. Но когда дневные смолкли звуки И взошла над городом луна, Ты внезапно заломила руки, Стала так мучительно бледна. Пред тобой смущенно и несмело Я молчал, мечтая об одном: Чтобы скрипка ласковая пела И тебе о рае золотом. Надпись на книге
Милый мальчик, томный, томный Помни – Хлои больше нет. Хлоя сделалась нескромной, Ею славится балет. Пляшет нимфой, пляшет Айшей И грассирует «Ca y est», Будь смелей и подражай же Кавалеру де Грие. Пей вино, простись с тоскою, И заманчиво-легко Ты добудешь – прежде Хлою, А теперь Манон Леско. Вилла Боргезе Из камня серого Иссеченные, вазы И купы царственные ясени, и бук, И от фонтанов ввысь летящие алмазы, И тихим вечером баюкаемый луг. Б аллеях сумрачных затерянные пары Так по-осеннему тревожны и бледны, Как будто полночью их мучают кошмары, Иль пеньем ангелов сжигают душу сны. Здесь принцы, грезили о крови и железе, А девы нежные о счасти в двоем, Здесь бледный кардинал пронзил себя ножом… Но дальше, призраки! Над виллою Боргезе Сквозь тучи золотом блеснула вышина, — То учит забывать встающая луна, Тразименское озеро Зеленое, все в пенистых буграх, Как горсть воды, из океана взятой, Но пригоршней гиганта чуть разутой, Оно томится в плоских берегах. Не блещет плуг на мокрых бороздах, И медлен буйвол грузный и рогатый, Здесь темной думой удручен вожатый, Здесь зреет хлеб, но лавр уже зачах, Лишь иногда, наскучивши покоем, С кипеньем, гулом, гиканьем и воем Оно своих не хочет берегов, Как будто вновь под ратью Ганнибала Вздохнули скалы, слышен визг шакала И трубный голос бешеных слонов. На палатине Измучен огненной жарой, Я лег за камнем на горе, И солнце плыло надо мной, И небо стало в серебре. Цветы склонялись с высоты На мрамор брошенной плиты, Дышали нежно, и была Плита горячая бела. И ящер средь зеленых трав, Как страшный и большой цветок, К лазури голову подняв, Смотрел и двинуться не мог. Ах, если б умер я в тот миг, Я твердо знаю, я б проник К богам, в Элизиум святой, И пил бы нектар золотой. А рай оставил бы для тех, Кто помнит ночь и верит в грех, Кто тайно каждому стеблю Не говорит свое «люблю». Флоренция О сердце, ты неблагодарно! Тебе – и розовый миндаль, И горы, вставшие над Арно, И запах трав, и в блеске даль. Но, тайновидец дней минувших, Твой взор мучительно следит Ряды в бездонном потонувших, Тебе завещанных обид. Тебе нужны слова иные. Иная, страшная пора. … Вот грозно стала Синьория, И перед нею два костра. Один, как шкура леопарда, Разнообразен, вечно нов. Там гибнет «Леда» Леонардо Средь благовоний и шелков. Другой, зловещий и тяжелый, Как подобравшийся дракон, Шипит: «Вотще Савонароллой Мой дом державный потрясен». Они ликуют, эти звери, А между них, потупя взгляд, Изгнанник бедный, Алигьери, Стопой неспешной сходит в Ад. Дездемона
Когда вступила в спальню Дездемона, — Там было тихо, душно и темно, Лишь месяц любопытный к ней в окно Заглядывал с чужого небосклона. И страшный мавр со взорами дракона, Весь вечер пивший кипрское вино, К ней подошел, – он ждал ее давно, — Он не оценит девичьего стона. Напрасно с безысходною тоской Она ловила тонкою рукой Его стальные руки – было поздно. И, задыхаясь, думала она: «О, верно, в день, когда шумит война, Такой же он загадочный и грозный!» |
