Ночью Скоро полночь, свеча догорела. О, заснуть бы, заснуть поскорей, Но смиряйся, проклятое тело, Перед волей мужскою моей. Как? Ты вновь прибегаешь к обману, Притворяешься тихим, но лишь Я забудусь, работать не стану, «Не могу, не хочу» – говоришь… Подожди, вот засну, и на утро, Чуть последняя канет звезда, Буду снова могуче и мудро, Как тогда, как в былые года. Полно. Греза, бесстыдная сводня, Одурманит тебя до утра, И ты скажешь, лениво зевая, Кулаками глаза протирая: – Я не буду работать сегодня, Надо было работать вчера. Надпись на переводе «Эмалей и камей» М. Л. Лозинскому
Как путник, препоясав чресла, Идет к неведомой стране, Так ты, усевшись глубже в кресло, Поправишь на носу пенсне. И, не пленяясь блеском ложным, Хоть благосклонный, как всегда, Движеньем верно-осторожным Вдруг всунешь в книгу нож… тогда. Стихи великого Тео Тебя достойны одного. Новорожденному Вот голос томительно звонок… Зовет меня голос войны, Но я рад, что еще ребенок Глотнул воздушной волны. Он будет ходить по дорогам И будет читать стихи, И он искупит пред Богом Многие наши грехи. Когда от народов, титанов Сразившихся, дрогнула твердь, И в грохоте барабанов, И в трубном рычании – смерть, — Лишь он сохраняет семя Грядущей мирной весны, Ему обещает время Осуществленные сны. Он будет любимец Бога, Он поймет свое торжество, Он должен. Мы бились много И страдали мы за него. Когда, изнемогши от муки... Когда, изнемогши от муки, Я больше ее не люблю, Какие-то бледные руки Ложатся на душу мою. И чьи-то печальные очи Зовут меня тихо назад, Во мраке остынувшей ночи Нездешней мольбою горят. И снова, рыдая от муки, Проклявши свое бытие, Целую я бледные руки И тихие очи ее. Мадригал полковой даме И как в раю магометанском Сонм гурий в розах и шелку, Так вы лейб-гвардии в уланском Ее Величества полку. Любовь Она не однажды всплывала В грязи городского канала, Где светят, длинны и тонки, Фонарные огоньки. Ее видали и в роще, Висящей на иве тощей, На иве, еще Дездемоной Оплаканной и прощенной. В каком-нибудь старом доме, На липкой красной соломе Ее находили люди С насквозь простреленной грудью. Но от этих ли превращений, Из-за рук, на которых кровь (Бедной жизни, бедных смущений), Мы разлюбим ее, Любовь? Я помню, я помню, носились тучи По небу желтому, как новая медь, И ты мне сказала: «Да, было бы лучше, Было бы лучше мне умереть». «Неправда», сказал я, «и этот ветер, И все, что было, рассеется сном, Помолимся Богу, чтоб прожить этот вечер, А завтра на утро мы все поймем.» И ты повторяла: «Боже, Боже!..» Шептала: «Скорее… одна лишь ночь…» И вдруг задохнулась: «Нет, Он не может, Нет, Он не может уже помочь!» Священные плывут и тают ночи... Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические. дни, И смерти я заглядываю в очи, В зеленые, болотные огни. Она везде – и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьем тирольского стрелка. Но прелесть ясная живет в сознаньи, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно все мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в таяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной. А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далеком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И все мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне. |
