Когда я был влюблен... Когда я был влюблен (а я влюблен Всегда – в поэму, женщину иль запах), Мне захотелось воплотить свой сон Причудливей, чем Рим при грешных папах. Я нанял комнату с одним окном, Приют швеи, иссохшей над машинкой, Где верно жил облезлый старый гном, Питавшийся оброненной сардинкой. Я стол к стене придвинул, на комод Рядком поставил альманахи «Знанье», Открытки, так, чтоб даже готтентот В священное пришел негодованье. Она вошла свободно и легко, Потом остановилась изумленно, От ломовых в окне тряслось стекло, Будильник звякал злобно, однотонно. И я сказал: «Царица, вы одни Умели воплотить всю роскошь мира; Как розовые птицы, ваши дни, Влюбленность ваша – музыка клавира. – Ах, бог любви, загадочный поэт, Вас наградил совсем особой меркой, И нет таких, как вы…» Она в ответ Задумчиво кивала мне эгреткой. Я продолжал (и тупо за стеной Гудел напев надтреснутой шарманки): – «Мне хочется увидеть вас иной, С лицом забытой Богом гувернантки. «И чтоб вы мне шептали: „Я твоя“ — Или еще: „Приди в мои объятья“ — О, сладкий холод грубого белья, И слезы, и поношенное платье». «А уходя, возьмите денег: мать У вас больна, иль вам нужны наряды… Как скучно все, мне хочется играть И вами, и собою, без пощады…» Она, прищурясь, поднялась в ответ, В глазах светились злоба и страданье: – «Да, это очень тонко, вы поэт, Но я к вам на минуту, до свиданья». Прелестницы, теперь я научен, Попробуйте прийти, и вы найдете Духи, цветы, старинный медальон, Обри Бердслея в строгом переплете. Загробное мщение
Как-то трое изловили На дороге одного И жестоко колотили, Беззащитного, его. С переломанною грудью И с разбитой головой Он сказал им: «Люди, люди, Что вы сделали со мной? «Не страшны ни Бог, ни черти, Но клянусь в мой смертный час, Притаясь за дверью смерти, Сторожить я буду вас. Что я сделаю – о, Боже! — С тем, кто в эту дверь вошел!..» И закинулся прохожий, Захрипел и отошел. Через год один разбойник Умер, и дивился поп, Почему это покойник Все никак не входит в гроб. Весь изогнут, весь скорючен, На лице тоска и страх, Оловянный взор измучен, Капли пота на висках. Два других бледнее стали Стиранного полотна, Видно, много есть печали В царстве неземного сна. Протекло четыре года, Умер наконец второй, Ах, не видела природа Дикой мерзости такой! Мертвый дико выл и хрипло, Ползал по полу, дрожа, На лицо его налипла Мутной сукровицы ржа. Уж и кости обнажались, Смрад стоял – не подступить, Всё он выл, и не решались Гроб его заколотить. Третий, чувствуя тревогу Нестерпимую, дрожит И идет молиться Богу В отдаленный тихий скит. Он года хранит молчанье И не ест по сорок дней, Исполняя обещанье, Спит на ложе из камней. Так он умер, нетревожим; Но никто не смел сказать, Что пред этим чистым ложем Довелось ему видать. Все бледнели и крестились, Повторяли: «Горе нам!» И в испуге расходились По трущобам и горам. И вокруг скита пустого Терн поднялся и волчцы… Не творите дела злого, — Мстят жестоко мертвецы. Пролетела стрела... Пролетела стрела Голубого Эрота, И любовь умерла, И настала дремота. В сердце легкая дрожь Золотого похмелья, Золотого, как рожь, Как ее ожерелье. Снова лес и поля Мне открылись как в детстве, И запутался я В этом милом наследстве. Легкий шорох шагов, И на белой тропинке Грузных майских жуков Изумрудные спинки. Но в душе у меня Затаилась тревога. Вот прольется, звеня, Зов весеннего рога. Зорко смотрит Эрот, Он не бросил колчана… И пылающий рот Багровеет как рана. Я не знаю этой жизни – ах, она сложней...
Я не знаю этой жизни – ах, она сложней Утром синих, на закате голубых теней. |
