— Да хоть саблями ковыряйте, — ответил я, поднимая зрительную трубу и всматриваясь в дорогу. — Если французы эту преграду преодолеют, то наверняка рванут вперёд сломя голову, с особым желанием нас на куски порезать. Вот тогда и будет весьма удачно, если хоть кто-то из их коней ноги себе переломает.
Судя по выражению лица Авсея, мои доводы его не слишком убедили. Впрочем, я прекрасно понимал и его самого, и уставших казаков, которым совершенно не хотелось после такой скачки ещё и трудиться на благо Отечества и собственной безопасности. Действительно, всё выглядело так, что чем быстрее мы отсюда уберёмся, тем скорее гарантированно оторвёмся от погони, если она вообще существует. Но вот последняя оговорка меня и беспокоила. Отсутствие французов за спиной ещё не означало, что они не появятся через полчаса или час.
Работа, однако, спорилась, и подгонять никого не пришлось. Егеря принялись за деревья, казаки отправились устраивать свои нехитрые ловушки, а я решил забраться повыше, чтобы лучше контролировать обстановку.
Хотелось собственными глазами осмотреть местность, тем более что впереди дорога делала несколько поворотов, за которыми вполне могла скрываться неприятная неожиданность. С высоты удалось рассмотреть примерно на две версты по Старой Смоленской. И там, дальше, на дороге — большое скопление разного хлама: телеги без колёс, какие-то доски, разбитые сундуки, в которых, возможно, ещё недавно лежало чьё-то добро.
Вот и следующая наша остановка. Из всего этого можно будет соорудить ещё одну баррикаду, причём достаточно быстро, а кони заодно получат хотя бы небольшую передышку от изнурительной скачки.
Даже заводных лошадей мы гнали так, что ещё вёрст десять подобного движения — и они почти в буквальном смысле двинут копытами. А остаться посреди дороги без коней, когда где-то позади могут находиться французские кавалеристы, мне совершенно не хотелось.
Погони мы так и не увидели. Даже когда Карп забрался на очень высокую сосну, откуда открывался обзор на несколько вёрст, он не обнаружил никаких признаков того, что против нас кто-либо собирается действовать.
Мне хотелось думать, что французы не отправили преследователей не столько из-за своей безалаберности или неорганизованности, во что, признаться, верилось с большим трудом, сколько из-за осторожности. А ещё лучше — из страха. Очень хотелось надеяться, что они уже начали опасаться засад и не горят желанием соваться туда, где их могут встретить очередным неприятным сюрпризом.
— Есть! Вот они! — неожиданно громко и совершенно не соответствующим обстановке радостным голосом выкрикнул Карп.
— Трево… — начал было я, но вовремя остановился, решив всё-таки уточнить, кого именно обнаружил наш наблюдатель. — Кто они⁈
— Так обоз того помещика! — совершенно спокойно сообщил Карп, явно не сообразив, что едва не поднял весь отряд по тревоге.
Хотелось нагрубить, но оказался бы неправым. Так что вдох-выдох, порадоваться, что и обоз целый, раз продолжает движение, и погони так и не случилось. И не стоит человека зазря ругать.
— Слезай! — рявкнул я, а затем уже остальным приказал: — Быстрым переходом догоняем обоз. Там сбавим ход, осмотримся и дальше пойдём с охранением.
— Да я уже убеждён, что французы никого не отправили, — заметил Авсей, когда мы снова тронулись. — Если бы погоня была, за два часа хоть какие-нибудь признаки увидели бы. Да и кому охота в такой дождь куда-то скакать? Добрый хозяин и собаку свою не выгонит. И пуганые они уже.
Собаку, может, добрый хозяин и не выгонит, а вот солдата даже добрый командир обязательно пошлёт на задание. В этом я уже успел убедиться, причём неоднократно.
Я отправил двух казаков вперёд, чтобы предупредили обоз родных отставного майора о нашем приближении. Как показали ночные события, крестьяне отставного майора оказались не лыком шиты, и я всё больше склонялся к мысли, что Гартынский устроил у себя в поместье что-то вроде небольшого военного поселения.
Наверняка муштровал мужиков на армейский лад в свободное от хозяйственных работ время, а может, и вместо этих самых работ. Во всяком случае, действовали они достаточно слаженно, чтобы случайным вооружённым людям, неожиданно появившимся возле обоза, пришлось несладко.
Сам обоз состоял из девяти хороших, добротных телег, одной крытой кареты и ещё одного экипажа, который тоже был закрыт, но не так, как это обычно принято. Летний возок просто накрыли толстой шерстяной тканью, видимо, спасаясь от дождя. Телеги были нагружены основательно, но без особой беспорядочности, и это лишний раз говорило о том, что майор не только умел командовать людьми, но и понимал толк в организации подобных мероприятий.
— Егеря! Сестрица, это те егеря, о которых я тебе говорил! — раздался знакомый голос ещё до того, как карета окончательно остановилась.
Из распахнутой дверцы выглядывал тот самый мальчишка, чьё неожиданное появление ночью едва не заставило меня попрощаться с жизнью. Сейчас его голос вызвал скорее улыбку, хотя я чуть было не поперхнулся этой собственной радостью, когда вспомнил произошедшее.
«А я тогда Юлий Цезарь!» — выкрикивал этот сорванец, вгоняя взрослых, вооружённых и весьма воинственно настроенных дядек в настоящий ужас.
Надо же, сколько времени прошло — полсуток, а я до сих пор прекрасно помнил собственные ощущения.
Карета окончательно остановилась, мальчишка выпрыгнул из неё, а к нам уже подскакал приказчик, тот самый бывший фельдфебель, которому я ночью основательно приложил по физиономии. На щеке у него появилась внушительная опухоль, явно свидетельствовавшая о последствиях моего удара. Даже как-то стало не по себе, и захотелось извиниться перед мужиком. Это ладно, если синяк под глазом сойдёт, а вот с зубами в нынешнем времени, особенно в подобных обстоятельствах, такое горе, что и врагу… Нет, как раз врагу я подобного пожелать вполне могу.
— Ты бы, унтер-офицер, шёл вперёд, а людишек своих здесь оставил бы, — сказал бывший фельдфебель, придерживая коня.
И только сейчас я заметил, что у него нет левой руки. Вместо неё торчал деревянный протез, скорее похожий на изделие народного творчества, выполненное искусным резчиком по дереву, изображавшее руку со сжатым кулаком. Теперь хотя бы стало понятно, почему он бывший фельдфебель, а не действующий.
А то ведь в российской армии пока что срок службы у солдата, считай, один — до смерти. Пусть и существовали некоторые лазейки, позволявшие уйти со службы, например вместе с выходящим в отставку офицером, но в данном случае причина была куда более очевидной.
На душе стало ещё неприятнее. Человек, судя по всему, своё уже отвоевал, руку потерял, а я ему ещё и по зубам съездил. Конечно, тогда обстоятельства были совсем иными, и он сам вёл себя далеко не лучшим образом, но всё равно получалось как-то неправильно. Впрочем, сдавать назад и начинать теперь каяться тоже было не с руки, тем более что бывший фельдфебель явно не собирался возвращаться к случившемуся.
— Кузьмич, это наш спаситель? — услышал я женский голос.
Не детский, хотя и очень молодой, и даже не совсем девичий. В нём чувствовалась какая-то мягкая певучесть, а вместе с тем любопытство, которое говорившая явно не слишком старалась скрывать. Я повернул голову и увидел девушку, выглянувшую из кареты. И вот тут, признаться, на несколько мгновений мне стало совершенно не до французов, казаков и прочих военных обстоятельств.
Глава 20
Расположение Второй русской армии. Восточнее Могилева.
25 июля 1812 года.
Я, смею надеяться, не из тех мужчин, которые при виде хорошенькой барышни немедленно теряют голову, начинают заикаться и забывают собственное имя. Хотя видеть таких, действительно грозных мужиков приходилось, что в присутствии хрупкой на вид девушки просто теряли свою мужское начало и превращались в дядек, исполняющих любую прихоть девушки.
Красивых женщин мне видеть доводилось, и в прежней жизни тоже. Но эта девушка действительно оказалась настолько хороша собой, что я невольно задержал на ней взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. Впрочем, тут же взял себя в руки. В конце концов, я не мальчишка, чтобы краснеть от одного только женского взгляда.