Вот я думаю… а ведь для победы и уж точно в разы лучшего управления армиями тут не хватает самой малости… с десяток сотовых телефонов, ну и, соответственно, вышек связи. Такое понятное и привычное для человека из будущего…
Но это не конусная пуля, эту технологию я никогда не привнесу в этот мир. Так что сесть больным задом на коня — и вперёд, за информацией!
Глава 2
Западнее Могилева.
23 июля 1812 года.
Забираться в седло было, конечно, больно. Однако эту боль я бы уже не назвал такой, которую невозможно перенести. Мало того что в организм начал поступать адреналин, который и не такие болезненные ощущения, как правило, подавляет, так ещё и предчувствие того, что вот-вот грянет буря, помогало забыть обо всём остальном.
Мы приближались если не к сражению, то как минимум к чему-то, что окончательно покажет, насколько сильно история успела свернуть с привычной мне дороги. Волнительно, очень. И правило «не навреди» давило не слабее асфальтного катка.
Итоги будущего боя были непонятны, но страшнее другое: пока оставались непонятны даже исходные условия. Где французский авангард? Какими силами враг располагает в первой волне? Где Первая армия Барклая-де-Толли? И главное — почему мы стоим, когда неприятель, возможно, уже почти на расстоянии пушечного выстрела?
Стало щекотно… Это хорошо, что я чувствую, значит, живой. Но когда в одном, не самом приличном месте, покалывает, в другом зудит и чешется, в третьем…
Ещё и эти неожиданные утренние «шалости» в виде здорового мужского «приподнятого» организма. Унять такую реакцию не так легко, отжимания, причём до исступления, бой с тенью не помогают. Вообще, когда отжимаюсь, не могу коснуться земли грудью, мешает мне, неопытному танцору, «здоровье». А когда веду бой с тенью, из меня кто-то словно выглядывает, а всего-то нужно бы найти себе зазнобу, но с этим сложно, а Аглая… Этот поезд, с расплющенным на нём лицом Анны Карениной, уехал.
Но если здоровье имеет некоторые «побочки», то есть и явные плюсы. Я заметил, что на мне здесь всё заживает буквально как на собаке. Может, организм молодой, может, просто в этом теле заложено больше крепости, чем я привык ожидать от себя прошлого.
А может, и не настолько крепким был тот несчастный ёж, на которого я умудрился присесть, а иголки его не такие уж и острые, чтобы сильно глубоко впиться.
Во всяком случае, как только расположился в седле, поймал себя на мысли, что на несколько мгновений, ненадолго, но всё же забыл о том, что у меня вообще что-то болит. Так же было с раненым боком, о котором я вчера целый день вообще не вспоминал, пока к ночи он не зачесался, напомнив о себе самым подлым и бытовым способом. Пришлось, чтобы почесать, частично раздеться, потом ещё терпеть зуд.
— Выходим! — решительно сказал я, оглядев свою небольшую конную группу и машинально проверив, удобно ли лежит штуцер.
Укороченный французский, он всё же был слегка более удобным, и повесить на спину один, приторочить к седлу второй было вполне удобно.
Оглядел своё воинство. Бравые все, не замечал ни тени сомнения, страха. Спокойно ждали только, как Линар развернёт своего — взятого в «аренду» у Захара — коня, чтобы тронуться в путь.
Народ тут, в этом времени, не избалованный ни в армии, ни на гражданке. Смерть, в сопровождении своей свиты из голода, болезней, с человеком и не на войне всегда идёт рядом, так что к старухе с косой относятся чуть более спокойно, что ли. Так, как это могут в будущем, наверное, некоторые на гражданке и многие на войне.
Увидел, как истово осеняет нас крестом Потапыч. Пожилой человек становился здесь подозрительно сентиментальным. Ну или у него конъюнктивит, потому что глаза фельдфебеля опять наполнились влагой. Я бы предпочёл первое, про сентиментальность крёстного, хотя вслух подобную мысль лучше не высказывать. Старик, если услышит, скорее всего сначала перекрестит, потом даст своей палкой по спине и лишь после этого станет отрицать, что волновался.
— Цепью! Дистанция — два корпуса! — едва мы тронулись, резким, поставленным голосом приказал Линар и поднял правую руку, показывая направление.
И вот тут перед нами был уже не рядовой Карл Иероним Линар. Не тот немного потерянный человек, которого судьба зачем-то выдернула из привычной ему жизни, бросила в русский егерский отряд и ещё вдобавок разжаловала. Сейчас говорил кавалерийский офицер. Голос стал другим, движения тоже. Он словно за одну секунду вспомнил, что такое сидеть впереди конной группы, отвечать не только за свою шкуру, но и за тех, кто движется следом. Даже спина выпрямилась иначе.
Как и было условлено, на выходе команды отдавал Линар. Как-никак кавалерист. Ну а общее командование всё равно оставалось за мной, и это я несколько раз подчеркнул, чтобы бывший корнет не вошёл во вкус.
Первым шёл наш немец, дальше я, в группе были Ванька, Игнат, Тихон, двое из новобранцев и егерь Карп, из тех, кто с нами с самого местечка Мир, уже почти вошедший в «элиту» общества.
Салаг взяли после долгих возражений Потапыча, который на этот раз привёл вполне здравый довод: если на каждое опасное задание ходить только стариками и опытными егерями, то опытных в отряде в какой-то момент останется горстка. А если ещё нескольких стариков потеряем, получим толпу людей, которые вроде бы числятся егерями, но за пределами лагеря разве что грибы способны собирать. И то несъедобные.
Захара я брать не стал. Да он, откровенно говоря, и не рвался. Емельян ещё более-менее сидел в седле, а усатый Захар, хоть и обзавёлся отличной кобылой, казалось, держался на ней ещё хуже меня. Причём сам этого не признавал. Когда лошадь начинала идти быстрее, Захар принимал выражение лица человека, которому происходящее совершенно безразлично, и только обе руки, мёртвой хваткой вцепившиеся в поводья и переднюю луку седла, выдавали страшную тайну.
Но постоянные тренировки, а передвигаться в седле всё же легче, чем своими двоими, давали толк. Может, не столько росло мастерство наездников, сколько они научились «договариваться» со своими лошадьми, учитывать повадки животных.
Ехали быстро. Кони у всех были знатными, обученными, что изрядно облегчало дело. Они спокойно держали рысь, не шарахались от веток, привычно выбирали дорогу и там, где неопытный человек уже начал бы бороться с животным, сами обходили яму или поваленный ствол. Не переходя на галоп, мы всё равно двигались достаточно резво, и первая верста по пыльной дороге осталась позади почти незаметно.
Хотя июльская жара быстро напомнила о себе. Даже утром воздух уже казался тяжёлым, нагретым, густым. Пыль, поднятая копытами, висела над дорогой и забивалась в нос, рот, под ворот мундира.
Я повязал платок на рот, но это помогало слабо. Хотя чуть было не почувствовал себя этаким русским Зорро, народным мстителем. Может, породить легенду? В армии и не такие сказки сочиняют, чтобы хоть о чём-то поговорить у костра или в дороге.
Спина через несколько минут стала мокрой, рубаха прилипала к телу. Лошади тяжело фыркали, на боках выступил тёмный пот, а над гривами крутились назойливые мухи. И это мы ещё сидели верхом. Представил пехотные колонны, которые сейчас топают с ранцами, ружьями, патронными сумами и всем своим хозяйством, и невольно проникся к простому русскому солдату очередной порцией уважения. По такой жаре — это ещё то испытание.
Позади ещё одна верста и лениво оседающая поднятая нами пыль. Дорога всё так же тянулась между полями и перелесками, но впереди стала открываться слишком большая даль. Дорога стала прямой, далеко просматриваемой. Мне это не понравилось. Если бы задача была увидеть французов на дороге — самое то.
Но мы должны увидеть не разъезд, от которого имели бы возможность убежать. Такие французские разъезды могут быть и чуть ли не в двух днях от авангарда Наполеона. Мы должны найти скопление сил, сам авангард.
— По тому березняку пройдёмся, — сказал я Линару и указал влево, на светлую полосу деревьев, начинавшуюся возле небольшой низины. — На дороге слишком уж мы красивые, — добавил я и, оглянувшись на остальных, усмехнулся.