Литмир - Электронная Библиотека

Я посмотрел на две только что стрелявшие пушки, потом на те, что ещё не были разряжены нами, а повёрнуты к лесу. Ударить по уланам? Да! Но пусть это сделает…

— Карп, бери кого-нибудь, чтобы пушки развернуть на уланов, выстрел — и сразу убегаете в лес. Понятно? — сказал я.

— Как есть понял, — сказал он.

— Налегай, браты. Нас меньше, но мы сможем дотащить! — тем временем сказал я.

Оставалось ещё метров сто.

И тут из леса выбежал Емельян, Потапыч показался, ещё полтора десятка егерей, причём часть не наших, а из Третьего. Они тут же схватились помогать, и пушки покатились споро.

— Бах! — прогремел выстрел из пушки в сторону уланов.

И тут же топот проносящихся мимо нас с двух сторон, чуть ли не сбивая с ног своими конями, гусар. За ними казаки.

— Хана вам, ляхи! — усмехнулся я, понимая, что русская кавалерия настроена серьёзно.

Сколько уже побили тут? Я хотел думать, что не меньше двух с половиной тысяч французов. Очень хорошо. Но мало. Ещё бы…

Глава 13

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

Генерал-лейтенант Николай Николаевич Раевский внимательно наблюдал за всем происходящим на, с позволения сказать, поле сражения. Хотя полем это место можно было назвать лишь по привычке. Скорее поляна, вытянувшаяся вдоль узкого дефиле Старой Смоленской дороги, зажатая лесом и неровностями местности.

Вот только сражение, развернувшееся на этой поляне, оказалось более чем внушительным: дым уже местами совершенно скрывал землю, над деревьями висела сизая пелена, оттуда непрерывно доносилась ружейная трескотня, а тяжёлые удары орудий заставляли невольно вскидывать голову даже тех, кто за свою жизнь слышал их сотни раз.

— Николай Николаевич, а ведь то, что сейчас происходит, — самое крупное дело с самого начала войны с Наполеоном, — произнёс стоявший рядом генерал-майор Михаил Степанович Вистицкий.

Сказано было почти доверительно, словно один старый служака делился с другим очевидным наблюдением, но Раевского эти слова почему-то только раздражали. Может быть, потому, что сам он и без того чувствовал тяжесть ответственности за происходящее и совершенно не нуждался в напоминании, какого размера бой разворачивается перед ним.

Уже неоднократно Николай Николаевич порывался предложить Вистицкому отправиться вслед за своими квартирмейстерскими офицерами и заниматься непосредственными обязанностями, вместо того чтобы путаться под ногами у командующего корпусом. Однако каждый раз сдерживался.

Ссориться с генерал-квартирмейстером Второй армии было неразумно, а проявлять к нему открытую спесь — ещё и недостойно. Тем более Раевский подозревал за Михаилом Степановичем способность на те самые тихие штабные ответные действия, которые сам считал подлыми и потому особенно не любил. Еще и добьется, чтобы корпус Раевского оттянули в центр, или в авангард. А генерал Раевский был из тех, кому просто необходимо было хоть как-то соли и перца на вранцузский хвост насыпать.

Чуть поодаль стоял генерал Иван Семенович Дорохов. Он держал зрительную трубу обеими руками, но сейчас почти не пользовался ею: происходящее было достаточно близко, чтобы многое различать и без оптики.

В разговор двух других генералов он не вмешивался, однако Раевский несколько раз ловил его внимательный взгляд. Дорохов прекрасно слышал каждое слово и, судя по совершенно неподвижному лицу, уже понял, что между командиром корпуса и генерал-квартирмейстером постепенно начинает натягиваться невидимая струна.

— Несомненно, так и есть. Это первая значимая победа русского оружия в сеголетней компании, — скупо ответил Раевский.

А ведь совсем недавно он был готов кричать «ура» и славить Бога вместе с солдатами. Так удачно складывался бой.

Сначала русские линейные батальоны выдержали удар таких же батальонов, только во французских мундирах. Мало того, так удар русской артиллерии и последующая атака русских гусар завершила этот разгром первого этапа сражения.

Затем получилось, даже не привлекая резервы, выбить неприятеля с правого фланга. Французы побитыми собаками выскакивали из леса, а славные егеря Третьего полка гнали их ещё с полверсты, уничтожая одних из лучших воинов, которыми располагала наполеоновская армия. Что там происходило пока стоило только догадываться. Но звуки были такие, что рубка была страшной.

А потом какая-то группа егерей — скорее всего, всё из того же Третьего полка — выбила прислугу сразу у пяти французских пушек. Более того, две успели развернуть и ударить по наступающим французским колоннам, предоставив ахтырским гусарам прекрасную возможность врубиться в уже расстроенные ряды пехоты и обагрить сабли вражеской кровью.

Вот тогда Раевский действительно не выдержал: негромко, почти себе под нос, возблагодарил Бога и позволил себе короткую улыбку.

Всё происходящее вообще представляло собой какую-то удивительную череду нелепостей и несуразностей, которые одна за другой ломали привычную логику сражения. Но главное, что ломали в пользу русских, словно бы действительно Пресвятая Богородица, защитница России спустилась с небес и помогала православным.

Хотя события были бесконтрольными, локальными, но все неизменно как-то… вовремя и героически получалось. Егерей сегодня упрекнуть было не в чем. Наряду с артиллеристами и лёгкой кавалерией они показывали себя с самой лучшей стороны.

— Позвольте заметить, господин генерал, — произнёс Вистицкий.

Сухость ответа Раевского на предыдущий вопрос ему явно не понравилась. Доверительный тон исчез почти мгновенно, уступив место подчёркнуто официальному.

— Пушки, которые только что ударили по французским колоннам, как и те орудия, что сейчас уже оттащили к лесу и готовят к стрельбе… Это ведь особый егерский отряд при квартирмейстерстве. Я мог и не разобрать. Но это же мой отряд?

Раевский медленно повернул голову. Вистицкий встретил его взгляд прямо, даже подбородок чуть поднял. Дорохов, до этого смотревший на поле, опустил зрительную трубу. Совсем немного, но этого движения оказалось достаточно, чтобы оба генерала заметили: свидетелем их разговора является не какой-нибудь молодой адъютант, которого можно вообще не принимать в расчёт.

— Ваша гордыня нынче неуместна, Михаил Степанович, — всё-таки не стерпел Раевский.

Сказано было негромко, однако каждое слово получилось отчётливым. На скулах Вистицкого проступили желваки.

— Это не гордыня, Николай Николаевич, — ответил он уже совершенно другим голосом. Угроза в нём ещё не звучала, но до неё оставалось совсем немного. — Это новая тактика ведения войны, которая способна изменить многое. Посмотрите, насколько эффективно действует всего лишь одна сотня егерей.

— Сотня, к обучению которой вы не имеете никакого отношения, — холодно напомнил Раевский.

Вистицкий прищурился.

— Но знаете ли, господин генерал…

— Господа, — негромко произнёс Дорохов.

Только одно слово.

Раевский посмотрел на него. Иван Семенович Дорохов, командующий в этом сражении действиями кавалерии, даже не повернулся к спорщикам и снова поднял зрительную трубу, будто обращался вовсе не к ним.

— Французы опять двигают левую колонну, — сказал генерал Дорохов, направленный для усиления арьергарда говорил с явным упреком и намеком, что не время и не место для ссоры.

Этого оказалось достаточно. Вистицкий сжал губы и отвернулся. Раевский тоже ничего больше не сказал. Формально их спор закончился, но оба стояли хмурыми, и даже происходившее перед ними сражение на несколько минут словно потеряло прежние краски.

Оба привыкли к тому, что русский солдат — да и русский офицер, конечно же, — не умеет лихо бить француза. Небо Аустерлица затмило все иные победы и героические сражения, воспитало некий комплекс и почти преклонение перед врагом.

И даже то, что этот комплекс прямо сейчас развеивается, как и окончательно уходит в прошлое позор Аустерлица, не смогло сильно повлиять на отношения между Вистицким и Раевским.

30
{"b":"982950","o":1}