Впрочем, хорошие ощущения и эмоции на войне столь же быстро приходят на смену плохим, как и наоборот. Ещё совсем недавно Раевский во многом сомневался, хотя и не показывал виду.
Стоило ли вообще принимать бой в этом узком дефиле? Стоило ли рисковать практически всем арьергардом Второй русской армии ради позиции, которую неприятель при достаточном упорстве всё равно мог обойти? Теперь Николай Николаевич ловил себя уже на другом чувстве: ему было досадно, что не он первым предложил подобное решение.
Между тем гусары начали конную рубку с польскими уланами. Раевский по старой привычке мысленно называл их конфедератами. Так до сих пор говорили многие из тех, кто имел отношение к подавлению польских мятежей, помнил Костюшко или хотя бы вырос как офицер на рассказах о славных действиях Александра Васильевича Суворова.
Польские пики смешались с гусарскими саблями, строй обеих сторон почти мгновенно потерял прежнюю красоту, и вместо двух ровных масс на поле завертелась живая, непрерывно меняющаяся свалка.
И опять отличились егеря. Когда уланы уже сближались с русской кавалерией и, вероятно, видели перед собой только гусар и казаков, выстрелила одна-единственная пушка. Почти в упор. Картечь ударила в польских всадников, уничтожив немалое их число. Уланы замешкались, потеряли ту самую динамику кавалерийского удара, которая порой решает, кто выйдет победителем из схватки ещё до первого настоящего удара саблей. И именно тогда ахтырцы и казаки, обойдя мешавшие им пушки, но почти не потеряв скорости, тараном врезались в поляков.
— Им нужно выходить из боя, — негромко сказал Раевский скорее самому себе.
— Пока победа не превратилась в желание непременно добрать ещё немного славы, — добавил Дорохов.
Тут бы в пору и ему обижаться. Все же Иван Семенович Дорохов больше кавалерийский генерал, в отличие от Раевского, кто все по пушкам специализируется.
Николай Николаевич Раевский коротко посмотрел на него и кивнул. Вот только даже если сейчас протрубить отход, расстояние уже слишком велико, а грохот сражения не позволит ни гусарам, ни казакам услышать, что их требуют обратно под прикрытие. Оставалось надеяться на командиров.
Ахтырцы пока совершенно не потеряли боеспособности, хотя примерно пятая часть полка уже была ранена или убита в предыдущих стычках. Командовавший ими подполковник Васильчиков, несмотря на собственное ранение, продолжал вести полк. Раевский знал его и понимал: подобные люди способны продолжать бой, пока держатся в седле. Но именно такие командиры порой слишком поздно замечают момент, когда победа заканчивается и начинается безрассудство.
А французы уже вводили в дело свою элиту.
Кирасир.
Тяжёлая кавалерия могла не просто переломить эту отдельную стычку, являвшуюся лишь частью большого сражения, но и разгромить Ахтырский гусарский и казачий полки, если те увлекутся преследованием.
— Бабах! Бах! Бах!
Прогремели пушечные выстрелы, свидетельствуя, что французские колонны, идущие на штурм укреплений, подошли достаточно близко. Раевский, Вистицкий, Дорохов и находившиеся рядом офицеры почти одновременно уставились вниз с небольшого склона. Зрительные трубы теперь были не нужны: всё происходило буквально перед ними.
Николай Николаевич неожиданно улыбнулся.
Радовала его, конечно, не кровь, которая сейчас текла настолько обильно, что земля уже не успевала её впитывать. Радовало другое. Оказывается, и у врага — прекрасно обученного, ведомого прославленными маршалами и самим императором — случаются просчёты. Причём иногда такие, за которые приходится расплачиваться тысячами людей.
Раевский краем глаза посмотрел на Вистицкого. Тот всё ещё стоял с каменным лицом, будто предыдущего разговора не забыл ни на секунду. Михаил Степанович почувствовал взгляд и тоже повернулся. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Паскевич это заметил, но теперь вмешиваться не стал.
— Не обижайтесь на меня, Михаил Степанович, — неожиданно, даже и для себя самого сказал Раевский. — Всё это чувства, которые сейчас давят на каждого из нас. Но вы как генерал-квартирмейстер не можете не понимать: французское командование просчиталось.
Вистицкий ответил не сразу. Его лицо немного смягчилось, хотя прежней теплоты в нём не появилось.
— Я принимаю ваши извинения, Николай Николаевич. И да, я уже это понял.
Раевский едва заметно поднял бровь. Формулировка «принимаю ваши извинения» ему явно не понравилась, особенно потому, что полноценного извинения он, вообще-то, не приносил. Но после короткой паузы только усмехнулся. Пусть. Продолжать бессмысленную ссору сейчас было бы ещё большей глупостью. А дуэль двух генералов и вовсе стала бы позорным анекдотом и чуть ли не проявлением предательства по отношению к императору и империи.
— Они всё рассчитали неплохо, — продолжил Вистицкий, уже совершенно профессиональным тоном. — Но к этому моменту французские вольтижёры и пехота должны были смять наш правый фланг и выйти нам в тыл.
— Именно, — согласился Раевский. — И тогда эта кажущаяся сейчас бессмысленной атака на наши укрепления была бы вполне оправданна. Мы оказались бы зажаты.
— А правый фланг не только удержался, — добавил Дорохов, — но теперь ещё и заставляет французов тратить силы на исправление собственной ошибки.
На этот раз ни Раевский, ни Вистицкий ему не возразили.
Между тем улыбка снова появилась на лице Николая Николаевича. Казаки и гусары, одержав победу над польскими уланами и изрубив больше половины их полка, решили больше не испытывать судьбу и начали возвращаться. Правда, казаки несколько задержались, собирая хотя бы тех лошадей, которые ещё не успели разбежаться по полю. Но пока они успевали.
Казалось, что французские кирасиры теперь отступятся.
Не отступились.
Они брали разгон чётко, красиво и выверенно, как умеет далеко не всякая кавалерия. Тяжёлые всадники в сверкающих на жарком солнце кирасах постепенно превращались из далёкой блестящей линии в грозную массу, и Раевский почувствовал, как опять напряглись плечи. Если они сохранят этот ход, то имеют все шансы догнать хотя бы казаков, которые слишком задержались на месте побоища, собирая трофеи.
Французские колонны тем временем откатились, но недалеко — шагов на двести, выходя из зоны, где русская картечь могла выкашивать их целыми рядами. Они не уходили. Ждали. Ждали, пока мимо начнут отходить русские гусары, вынужденные возвращаться назад, чтобы затем выстроиться в каре и встретить кавалерию огнём. Всё вместе могло обернуться очень серьёзным просчётом уже с русской стороны.
— Ай да Васильчиков, сукин сын! — вдруг вырвалось у Вистицкого.
Раевский вскинул трубу и почти сразу понял, что вызвало эту реакцию. Гусары не возвращались прежним путём. Приостановившись перед лесом, они начали уходить прямо туда, между деревьями. Путь к своим исходным позициям становился длиннее и труднее, зато французские колонны лишались возможности встретить их залпами.
— Сообразил, — удовлетворённо сказал Дорохов.
Следом двинулись казаки. Но не все. Небольшую группу всё же настигли кирасиры, и этим людям уже было несдобровать. Французские кавалеристы действовали жёстко, безжалостно и профессионально, уничтожая каждого, до кого могли дотянуться их тяжёлые палаши. Всё происходило настолько быстро, что прийти на помощь пусть не более чем сотне, но всё же немалому числу донцов было просто некому.
И тут возле леса поднялись маленькие облачка дыма.
Почти залпом ударили егеря.
— Что они делают? Расстояние же велико, — Вистицкий даже подался вперёд.
Ответ пришёл через несколько мгновений. Один кирасир вылетел из седла, следом другой. Потом ещё несколько. Егеря били по французской тяжёлой кавалерии и били поразительно метко. Раевский уже хотел решить, что ему просто показалось, когда в глубине построения французских всадников вдруг тяжело завалился набок какой-то весьма значительный офицер. Судя по тому, как вокруг него сразу смешались несколько человек, как бы не полковник.