Тихон согласно кивнул, Игнат даже обрадовался. Конечно, ещё бы. Для него изготовление новых пуль теперь почти священное таинство.
Сам я почти сразу направился к штабному шатру Раевского, чтобы доложить новые сведения. Когда отправляли Линара, мы ещё не успели рассмотреть, какие именно французские части стоят в лесу. А это было важно.
Я не знал всех частей и соединений французской армии, зато в штабе, а особенно в квартирмейстерстве, подобную информацию должны были собирать постоянно. Что-то подсказывало: корпус Мюрата либо отстал, либо ушёл другой дорогой, а здесь находился кто-то иной. Может быть, именно эта рокировка и стала одной из причин, почему битва под Салтановкой в этой реальности пока не состоялась.
Ни самого генерала Раевского, ни кого-нибудь внятного из его штаба на месте не оказалось. Идёт серьёзное совещание у Багратиона — об этом, как выяснилось, знал даже проходивший мимо рядовой. Солдат не преминул блеснуть своей осведомлённостью и сообщил мне, что «все баре-офицеры ушли гутарить».
Вот так просто ворваться к Багратиону было бы, наверное, не совсем правильно. Но ещё менее правильным казалось промолчать и не попытаться хотя бы через кого-нибудь передать информацию, способную серьёзно помочь командованию. Пусть дальше сами решают, насколько она ценна.
Возле огромного штабного шатра — даже больше того, что использовал Раевский, — я неожиданно увидел Карла Иеронима. Нетрудно было догадаться, что это либо главное квартирмейстерство всей армии Петра Ивановича Багратиона, либо вообще шатёр самого командующего. Линар сидел на простой лавке неподалёку от входа и выглядел так, словно последние полчаса пережил не меньше, чем мы во время погони.
— Господин… — начал он, увидев меня, и тут же запнулся.
Карл явно растерялся, как именно теперь ко мне обращаться. Это самое «господин» так и повисло в воздухе. Несколько офицеров, находившихся поблизости, с интересом посмотрели сперва на него, потом на меня.
В их глазах мелькало узнавание личности бывшего корнета, а вот меня начали рассматривать ещё внимательнее, словно пытались просканировать насквозь. Вдруг перед ними не простой унтер-офицер, а какой-нибудь разжалованный дворянин, с которым всё-таки желательно вести себя осторожнее?
Ведь тут нужно решить, как относится ко мне и стоит ли, например, шутить обидно. А то и на дуэль вызову. Воинского чина лишили, а дворянства — нет. Можно сослаться на устав воинский, отказаться от вызова, но это — трусость.
Вот… сидят, гадают. А я еще и решил немного похулиганить.
— Месье Линар, выполнили ли вы в точности моё поручение? — спросил я на французском языке и придал лицу настолько важное выражение, насколько сумел.
Вот это уже было интереснее.
Не просто старший унтер-офицер разговаривает с бывшим корнетом как начальник. Он ещё и говорит на языке врага. В глазах окружавших офицеров это автоматически становилось почти доказательством благородного происхождения.
Конечно, наверное, неуместно шутить, когда французский авангард находится всего в четырёх-пяти часах от русского арьергарда. Но я считал иначе. Улыбке и хорошему настроению место есть почти в любой ситуации. Иногда только смехом и можно прикрыть настоящую, жгучую рану внутри.
— Да, господин старший унтер-офицер, я исполнил всё в точности, — ответил мне тоже на французском Карл Иероним и едва заметно улыбнулся. — Меня принимал сам командующий, генерал Багратион.
Теперь уже ни у кого из сидевших рядом не оставалось сомнений: я тоже, вероятно, из разжалованных. Может быть, в их взглядах и появилось лёгкое презрение, но лишь лёгкое. Каждый военный прекрасно понимал, что при постоянной нехватке офицерских кадров разжалованный дворянин сегодня таскает солдатский ранец, а завтра снова получает чин. А там, глядишь, через несколько лет окажется майором. Стоит ли издеваться над человеком, который потом сможет вернуть каждую усмешку с процентами?
— Есть новые сведения, и мне хотелось бы передать их командованию. Или это сделаете вы? — спросил я уже по-русски, обращаясь к Линару.
На самом деле вопрос предназначался не столько ему, сколько людям, сидевшим поблизости и постоянно входившим и выходившим из шатра. Расчёт сработал. Не прошло и минуты, как из-за приоткрытого полога показалась знакомая физиономия. Правда, я привык, что это, с позволения сказать, начальствующее лицо обычно орёт так, что и грыжу заработать может, а сейчас капитан выглядел необычно молчаливым и задумчивым.
— Давай, братец, рассказывай мне, что там и как, — вполне по-человечески сказал капитан, выйдя наружу, и устало провёл ладонью по лицу.
Я рассказал всё как есть, подробно описав мундиры тех французских солдат, которых мы успели рассмотреть, их штандарты, число палаток, расположение людей. А потом, конечно, не удержался.
— В двух верстах от них есть очень удобное место, — продолжил я, присев на корточки и прямо пальцем проведя линию по пыльной земле. — Не поле даже, а большая поляна с дорогой. Француз мимо неё пройти почти не может. Может обойти, конечно, но это такой крюк, как бы не девяносто-сто вёрст севернее. Мы в любом случае выигрываем время.
Капитан посмотрел на меня уже заметно тяжелее.
— Да ты, Белявин, уже и в стратеги заделался? — жёстко спросил он и скривился. — Может, тебе генеральский чин потребовать?
В другое время я бы, наверное, начал юлить, смеяться, доказывать, что просто высказал мысль. Но сейчас было не то время и не те обстоятельства. Спорить не хотелось. Однако донести идею я был обязан, поэтому, невзирая на удивлённые и перекошенные от недоумения лица офицеров, всё-таки договорил.
— Полагаю, двадцати-двадцати пяти орудий достаточно, чтобы простреливать всю дорогу, — сказал я, уже не обращая внимания на капитанское выражение лица. — Там природное возвышение. Если ещё укрепить позицию, французы умоются кровью, коли полезут прямо. Или им придётся лезть через лес вольтижёрами, малыми группами. Но в корпусе Раевского есть егеря, они смогут встретить французских стрелков в лесу.
Вывалив всё это, я уже ждал бури. Сейчас капитан наверняка объяснит, какое именно место в военной иерархии занимает старший унтер-офицер и где заканчивается его право на стратегическое мышление. Может, ещё и кары небесные призовёт на мою голову за то, что лезу не в своё дело.
Но лучше так. Лучше даже рискнуть чином, чем промолчать и потом узнать, что именно на этом месте можно было выиграть часы или целый день. Они не видели той местности. Я видел. И если бы был Багратионом, Раевским или хотя бы полковником с одним полком под началом, обязательно попробовал бы там организовать оборону.
Но я — не они, чином не вышел. Так что любую возможность проявить себя нужно использовать. Сражение впереди? Есть у меня чем удивлять.
Глава 7
Западнее Могилева.
Деревня Тишовка.
24 июля 1812 года.
Капитан меня удивил.
— Ты услышан, Белявин, — сказал он после короткой паузы и очень внимательно посмотрел мне в глаза.
Потом закатил их, словно прямо сейчас ему предстояло нырнуть в котёл с кипятком и попробовать не свариться, откинул полог и шагнул обратно в шатёр. Внутри кому-то быстро заговорил, но слов я уже не различал.
Может, всё же не совсем справедливо мы относились к этому капитану. По крайней мере, фамилию мою он знал. А это уже о чём-то говорило. Не каждый офицер помнит по именам даже собственных унтер-офицеров, а этот появлялся у нас один раз в день, устраивал пятиминутный ураган крика и исчезал, но фамилию запомнил.
— Белявин, или это?.. — услышал я за спиной низкий голос и обернулся.
Сразу даже не узнал подошедшего.
— Кто разговоры разговаривать дозволял? — пробасил казачий есаул, но в голосе почти не было прежней задиристости.
Я только мотнул головой. Было по всему видно: казаки тоже без дела не сидели и праздно времени не проводили. Троица, среди которой находился и мой знакомый — тот самый, с которым мы всё никак не подерёмся, хотя уже почти обещали это друг другу, — молча стояла у дороги. Лица в пыли, губы сухие, кони покрыты пеной. Глаза у людей выглядели такими усталыми, что все претензии, которые я ещё секунду назад собирался предъявить за отсутствие разведывательных сведений, мгновенно показались неуместными.