Литмир - Электронная Библиотека

Раевский машинально оценил расстояние и нахмурился.

Не менее четырёх сотен шагов.

— Иван Семенович, вы это видели? — спросил он.

Дорохов медленно опустил трубу.

— Видел, — растеряно отвечал тот.

— С такого расстояния?

— Потому и молчу, Николай Николаевич. Думаю, что именно я сейчас видел, — сказал Дорохов.

Раевский взял себе на заметку обязательно выяснить, кто же такой мастер стрельбы находится среди этих егерей и, главное, каким оружием он пользуется. Одно дело выстрелить на четыре сотни шагов. Совсем другое — попасть.

А потом грянули сразу две пушки из леса.

Картечь ударила по кирасирам и окончательно прогнала их прочь. Элитные французские всадники потеряли в этой атаке едва ли не треть личного состава, а главное — почти ничего не получили взамен, ибо размен на полсотни казаков при таких раскладах казался приемлемым.

Французы начали оттягиваться. Их колонны одна за другой покидали усеянную телами поляну, а те самые пушки, которыми, судя по всему, всё ещё управляли егеря, произвели ещё один выстрел картечью, словно напоследок желая напомнить неприятелю, кому теперь принадлежат.

— Это какое-то не сражение, а избиение врага, — задумчиво сказал Вистицкий. — Все нудно переосмыслить.

Теперь в его голосе уже не было прежней колкости.

— Я так бы здесь и стоял, Михаил Степанович, — ответил Раевский, не отрывая взгляда от отходящих французов. — И перемалывал их, пока они не закончатся.

Дорохов тихо усмехнулся.

— Боюсь, французы раньше догадаются перестать сюда ходить. И вы же знаете, что корпус Даву на подходе. Не завтра к вечеру, так послезавтра утром он отрежет путь к отходу и все… останется только героически помирать — сказал генерал Вистицкий.

— Но пока это наша победа и такая, что и спорить кто кого одолел не придется, — Раевский все же начал проявлять больше радостных эмоций.

Похоже, что все закончилось. В стане врага не было шевеления, даже те части, что уже были готовы вступить в бой, сейчас откатывались. Явно же французы решили день подождать, чтобы уже с корпусом Даву, задавить русских. Коламбур получается… Нет, не получится. Русские не были глупцами.

Раевский улыбнулся, и даже Вистицкий позволил себе короткую усмешку. Напряжение между ними наконец начало отпускать, хотя до дружеского расположения было ещё очень далеко. Оба генерала провожали неприятеля одинаково задумчивыми взглядами, и теперь в этих взглядах читалось почти одинаковое сожаление: французы уходили и больше не предпринимали попыток пробиться через русские построения.

— Они наверняка уже знают, что корпус Даву обходит нас и заходит с севера, — произнёс Вистицкий. — Поэтому сегодня же придётся сниматься. Иначе завтра можем сами оказаться в ловушке.

Говорил он с явным сожалением.

Раевскому тоже было жаль. Он мог сколько угодно ругать горячих кавалерийских командиров за излишнее увлечение боем, но сейчас и сам с удовольствием продолжил бы сражение. Будь у него здесь вся Вторая русская армия, он, пожалуй, рискнул бы даже предпринять одну общую атаку, чтобы окончательно добить потрёпанного неприятеля.

Но не этими силами.

— Если Даву действительно уже севернее нас, — негромко сказал Дорохов, — эта прекрасная позиция может превратиться в мышеловку. Если бы не это… я бы сам поскакал бы к князю Багратиону и выпросил бы у него подкрепления и разрешения стать тут еще сильнее, и бить… наконец, бить врага.

Раевский несколько секунд молчал. Потом медленно сложил зрительную трубу.

— Знатно мы всё-таки щёлкнули по носу Наполеона и его маршалов, — произнёс он наконец и снова посмотрел на Вистицкого.

Михаил Степанович встретил его взгляд. Теперь уже без прежнего вызова.

— В этом, Николай Николаевич, спорить с вами не стану.

— Вот и прекрасно. Значит, сегодня мы хотя бы в одном пришли к полному согласию.

Дорохов тихо хмыкнул, но благоразумно промолчал.

Раевский ещё раз посмотрел на поле. На тела, брошенные французские пушки, медленно рассеивающийся дым, на егерей у леса и последние неприятельские колонны, уходившие из-под русского огня. Хотелось остаться. Хотелось заставить французов ещё раз попробовать. Но командующий, который позволяет собственному азарту решать за себя, мало чем отличается от гусара, увлёкшегося погоней.

А, нет… пушки не брошены.

— Чего вытворяют, сорванцы! — сказал Раевский тоже, как и другие, заметив, что егеря уже тащат и оставшиеся французские пушки к лесу.

— Трубить ничего не надо, — наконец приказал Раевский. — Передать по частям тихо: с наступлением ночи начинаем отход.

Дорохов кивнул и первым отвернулся от поля, уже обдумывая исполнение приказа. Вистицкий задержался ещё на несколько секунд. Раевский почувствовал его взгляд, повернул голову, и они снова посмотрели друг на друга. Неприязнь никуда не исчезла. Слишком разными они были людьми, слишком по-разному смотрели на собственное место в сегодняшней победе. Но теперь между этой неприязнью появилось ещё кое-что — признание того, что другой всё-таки понимает войну.

Для одного боя этого было вполне достаточно. Теперь нужно посмотреть на результаты, срочно отправить фельдъегеря Багратиону, чтобы тот уже государю, а в Петербурге случился бы повод для приемов и открытия бутылок французского вина.

Глава 14

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

После того как мы ударили по кирасирам из пушек, я ещё успел немного порадоваться столь приятному событию. Правда, радость оказалась недолгой. Словно кто-то вытащил из меня стержень, на котором до сих пор держалось всё остальное.

Ноги стали ватными, руки дрожали, а голова, хотя и не болела, вела себя совершенно странно. Складывалось впечатление, будто она, являясь самостоятельной личностью, решила немного отдохнуть от своего хозяина и отправилась спать, оставив тело разбираться с последствиями сражения самостоятельно.

Я даже не сразу заметил, что уже несколько минут сижу на краю нашего деревянного помоста, свесив ноги, бессмысленно разглядывая собственные ладони. На коже засохла кровь, под ногтями чернела грязь, а пальцы никак не желали полностью разгибаться. Саднило плечо от многих выстрелов, ныли мышцы рук, затекла шея. Не хватает физической подготовки для таких напряженных сражений.

Впрочем, жизненных сил на то, чтобы приказать собрать все трофеи, до которых мы только сможем дотянуться, у меня хватило.

Я это сказал, хотя был уверен, что слова прозвучат от фельдфебеля.

Потапыч, поглядывавший на меня с каким-то странным выражением, приказ лишь поддержал, кивнул, соглашаясь.

Его взгляд менялся от почти восхищённого до такого требовательного, словно старик вот-вот подойдёт и начнёт отчитывать меня при всех егерях. Несколько раз он даже направлялся ко мне, но всякий раз останавливался, отворачивался и принимался распоряжаться людьми. В конце концов именно Потапыч возглавил это, может быть, не самое благородное, но совершенно необходимое дело — сбор всего, что оставил после себя неприятель.

Я продолжал сидеть на возвышении, словно какой-нибудь повелитель, обозревающий поле своей великой победы. В действительности же представлял собой совершенно измотанного человека, отдавшего в этом сражении не только силы, но, кажется, и значительную часть собственного духа.

Внизу двигались егеря, такие же уставшие, грязные и измученные. Одни собирали оружие, другие стаскивали патронные сумки, третьи вытаскивали из французских ранцев сухари, солонину и всё прочее, что могло пригодиться в походе. Ничего не должно быть оставлено врагу, что в какой-то степени помогало бы нам дальше жить и сражаться.

Иногда кто-нибудь из побратимов останавливался возле знакомого тела, снимал шапку, несколько мгновений стоял неподвижно и только потом, перекрестившись, возвращался к работе. Никто особенно не разговаривал. Даже бормотали теперь как-то приглушённо, словно боялись потревожить мёртвых.

32
{"b":"982950","o":1}