Глава 8
Западнее Могилева.
Деревня Тишовка.
24 июля 1812 года.
Ожидание боя для немалого числа русских воинов — я теперь уверен, что могу добавить сюда ещё и «всех времён», — это самое сложное. Уже когда закрутится круговерть бескомпромиссного противостояния, сознание срабатывает: никуда не деться, нужно биться.
Слишком много всего занимает голову, чтобы ещё рассуждать и переживать о неслучившемся. А пока сидишь, слушаешь, как рядом кто-то поправляет ремень, как поскрипывает под локтем доска, и невольно представляешь, что именно с тобой может произойти.
И тот человек, у которого абсолютно не срабатывает инстинкт самосохранения, который готов идти в бой в любую минуту и ожидание сражения его нисколько не беспокоит, — да простят меня героические бойцы, — психически нездоров.
Хотя бывают ли вообще психически здоровые люди? Где тот эталон человека с правильной психикой? Может быть, как раз у него нарушение, а у остальных всё не так уж и плохо.
Такие мысли держал я в голове и не мог от них отказаться, да и, признаться, не хотелось: хоть какое-то занятие, пока не началось.
Проснулся я, казалось, почти сразу же, как и уснул. Всё так же шумели вокруг, не прекращали строить оборону, егеря, кто не спал, в полный голос разговаривали, явно стараясь в беседах забыть о страхе, который неизменно сопровождает войну.
Мне же поговорить было не с кем, несмотря на то что я находился среди людей. Большинство занимало позиции впереди, шагах в пятидесяти от нашего помоста, на котором устроились я и ещё трое бойцов.
Я работал в паре с Тихоном, Ванька — с Игнатом, причём Игната я поставил первым номером, несмотря на явное недовольство Ваньки-балагура. Но тот очень хотел пострелять новой пулей, о которой ему Игнат столько напел в уши, что Ванька даже шутить и смеяться забыл как. Теперь лежал, вытянув шею, и смотрел на белеющую между деревьями низину.
Хотел взять с собой Линара. Уверен, что он быстро бы сообразил, что к чему. Да там и наука такая — несложная. Но Линару Потапыч придумал другое дело. Может, и важное.
Он уходил вперёд в лес, конно, чтобы сообщить нам, когда начнёт приближаться француз. В том, что это вот-вот случится, уже никто не сомневался. Егеря Третьего полка провели разведку. Французы выдвинулись и к утру, по всем расчётам, должны были быть тут, на месте.
Мы четверо словно бы прятались за спинами своих товарищей. Но мне было плевать, что подумают. Тут, на этой немудрёной конструкции, да ещё и на свежесобранной траве, которую подстелили себе, наша маленькая группа вполне способна заменить как бы не два десятка егерей, с учётом и перезарядки, и того опыта, который имели мои бойцы.
Были у меня подозрения, что возможность находиться на пятьдесят — сто шагов дальше от непосредственной линии соприкосновения, чем остальные, сыграет свою роль. Пуля и её тактико-технические характеристики позволяли. Вот и ещё один бонус, который будет привлекать многих, как только станет хоть что-то известно о таком изобретении. Нет, это не говорит о трусости. Я даже думаю, что тот же Иван и не осознавал, что ещё двигало им, когда он настаивал на работе в нашей команде.
А вот мне сейчас подумалось: с одной стороны, пуля — благо, с другой — может стать таким злом для России, что икаться будет даже в гробу. Или в другой жизни, если мне ещё её даруют, хотя в этом я очень сильно сомневаюсь.
Такие подарки наверняка эксклюзивные. Поэтому я уже поговорил с товарищами, чтобы меньше распространялись про наличие у меня чего-то такого, о чём большинство егерей пока даже не думает и не знает. Только слухи ходят и плодятся, а остановить их куда сложнее, чем запустить.
Тут ведь как? Или вообще не надо было ничего изобретать и работать с тем, что есть, только немного хитрее, с учётом военных действий будущего. Или изобретать, но настолько камерно, сохранять всё в такой тайне, чтобы иметь хоть какие-то гарантии: эта пуля не попадёт в руки французов.
Есть и третий вариант, на мой взгляд, самый правильный и перспективный. Вот только проблема заключалась в том, что я абсолютно не мог на него повлиять с учётом своего нынешнего статуса.
Этот вариант заключался в том, чтобы в России прямо сейчас началось массовое производство пуль, которые в иной реальности получили имя изобретателя Минье. И тогда война, в которой французов и без того побили, могла бы обернуться для Наполеона совсем другим боком.
Я патриот своей страны, будь она в будущем или в прошлом, управляемая большевиками или императором, может, и президентом. Но есть некоторые вещи, в которые даже мне, патриотично настроенному человеку, верится с трудом. Взять хотя бы скорость, с которой подобную затею можно протолкнуть через начальство.
Даже не представляю, чтобы в России в срочном порядке стали массово производить новые пули, собрали воедино много штуцеров, за несколько месяцев разработали и опробовали новую тактику ведения боя.
Нет, это невозможно, если только война не затягивается на годы. Вот тогда тяжёлый механизм русской промышленности со скрипом и скрежетом начинает набирать обороты, чтобы потом победить. Или почти всегда победить: тут, конечно, за скобки нужно убирать Первую мировую, или, как её называли большевики, империалистическую войну. А ведь в ней мы имели все шансы, и маховик промышленности уже был раскручен. Ну да ладно…
Утренняя дымка, или даже плотный туман, застилала поле, начинавшееся метрах в семидесяти от нашей позиции на пригорке. Подумалось: если бы мы прямо сейчас спустились в эту низину, если бы туман не рассеялся до того момента, как французы начнут подходить, какая славная была бы позиция у егерей. Нас ведь не видно будет, плюсом сюда рассредоточение.
А всё указывало, что неприятель появится даже не с часу на час — с минуты на минуту. Нас бы не было видно, и облака сгоревшего чёрного пороха терялись бы в белёсой пелене. О том, что и стрелять мы не знали бы куда, находясь в том самом тумане, почему-то подумалось во вторую очередь.
— Идут! — сообщил младший унтер-офицер Карл Иероним Линар, на полном скаку врезаясь в лес и придерживая коня возле первых деревьев. Он говорил громко, но не кричал, а лошадь под ним переступала, тяжело раздувая ноздри.
Могли бы нашему корнету и вернуть звание. Что-то командование на самом деле щедростью не страдает: ни на похвалы, ни на награды. Всего-то на чин повысили.
Линар провёл ладонью по шее коня, подождал, пока ближайшие егеря повернутся к нему, и повторил предупреждение уже тише. В лесу сразу перестали шуршать, кашлять и вполголоса переговариваться.
— Приняли! — поочерёдно отзывались командиры плутонгов нашего отдельного отряда, передавая известие дальше по цепи.
Правды ради следовало сказать, что не только мы здесь находились. Третий егерский полк выделил ещё одну роту, чтобы прикрыть больше пространства у опушки и ударить по французам с фланга массированнее.
Жаль, что единого непосредственного начальника у нас с ними не было. Если придётся отходить, команды получим порознь, а в дыму попробуй ещё разберись, кто уже ушёл, а кто остался. Правда, участки и секторы обстрела нам обозначили заранее, хотя бы здесь путаницы быть не должно.
Такой вот соревновательный момент получался, и, признаться, не хотелось ударить в грязь лицом. Всё же мы уже почти не надеялись, что в скором времени присоединимся к своему Пятому егерскому полку Ивана Фёдоровича Паскевича. Значит, необходимо подтверждать статус «особого».
И как-то эта вольница стала нам нравиться. Ну, мне-то не с чем особо сравнивать, а костяк наших егерей, наша элита, уже поговаривал, что так бы и дальше продолжалось. Этой относительной вольности явно завидовали коллеги из Третьего полка. Ну да ладно, соревнование так соревнование: если оно позволит на десять — двадцать французов больше упокоить, уже хорошая мотивация.
Линар отправился дальше — сообщить егерям за нашими спинами, где стояла основная часть Третьего полка и приданные ему два батальона линейной пехоты. Потом должен был оставить коня, передать его Ефиму и вернуться к нам.