Солдат Отечества 3
Глава 1
Западнее Могилева
23 июля 1812 года
Мы стояли почти у самого Могилёва и ждали приказов уже практически весь день. Ни движения, только изнуряющее ожидание. Может, Первую армию ждём?
Как известно, что хуже всего: ждать и догонять. Получается, что хуже всего русским и французам: мы ждём с какого-то поркуа, французы должны продолжать погоню.
Хоть бы им было хуже! Единственно, что порадовало бы, ну кроме того, что мы изготовили ещё два десятка пуль и выяснили, что что-то у нас не так… В последнем радости немного, только то, что не в бою выясняли. Стволов штуцеров хватает на семь-девять выстрелов, потом пуля идёт вразнос. Почему? Нужно разбираться.
Но пока я достал из запасов штуцеры, забрал у камрадов некоторые, другие хорошо почистили, причём не кирпичом, а составом, что добыли у французов. К бою готов! Пусть уже и бой, только бы не ждать.
Само ожидание начинало давить куда сильнее перехода. Вчера мы шли так, словно нас кипятком ошпарили, а сегодня армия вдруг остановилась, и именно эта остановка тревожила сильнее движения. Люди начинали вслушиваться в каждый далёкий звук, чаще смотреть на запад и спрашивать друг друга то, чего никто не знал.
Конечно же, пошли сплетни, одна другой фантастичнее.
— Царь подписал с Напольоном уговор, — говорили одни.
— Брешут, это Барклай разбил Напольона ужо, не дождалси нас, а генерал Багратион запил с горя, что не он, — с видом знатока говорил на вид так и неглупый человек, даже в годах.
И было про то, что нас обошли на самом деле, и что уже перегородили дорогу, что французы резко развернулись и решили идти не по Смоленской дороге, а направились через Полоцк на Псков, ну и, соответственно, на Петербург.
Чего только не выдумают люди, которые маются ожиданием и ничего не делают. Сытно поели, а довольствие в последние дни выделили сносное, даже приварок мы свой не использовали. Поспать дали и не будили с рассветом.
Офицеры — ротные, батальонные — тоже чувствовали общее напряжение и потому требовали от солдат постоянно быть при оружии, не расходиться и не уходить далеко от расположения. Лежать, сидеть, но рядом.
Доходило до смешного: даже справлять нужду требовали почти рядом с лагерем, не углубляясь в лес. Ещё день такого порядка — и французы смогут найти Вторую армию просто по запаху, а не благодаря своим разведчикам.
Ну не в этом же смысл? Создать химическое оружие?
Когда я возвращался к своим, воздух уже стал тяжёлым от жары. Запахи щипали нос, вызывая рвотные порывы. А я ведь уже достаточно привык к смраду, что сопровождает большое скопление солдат.
Над травой висели комары, по дороге нескончаемо скрипели колёса, интендантские телеги сновали туда-сюда. Шли проверки наличия у солдат пуль и готовности оружия.
Крутил головой, смотрел по сторонам. А что делать? Тренироваться строго-настрого запретил Потапыч, мол, ещё бой, а они устали. Где-то лошадь пыталась зубами достать собственный бок и зло била хвостом по мухам. Солдаты лежали прямо на примятой зелени, кто-то сушил портянки, кто-то чинил ремень, а один умудрился спать, прислонившись спиной к колесу телеги и не выпуская ложку из руки.
Наш небольшой лагерь находился, как обычно, почти на самом краю общего расположения, в хвосте колонны. Только теперь привычного уютного уголка не получилось.
Обычно мы ставили телеги так, чтобы получалось подобие небольшого двора: здесь костёр, там лошади, дальше спальные места — маленький свой мирок посреди огромной армии. Сейчас никакого мирка не было, вокруг кишели солдаты, а особенно много оказалось людей в егерских мундирах. Не наших.
— Так что происходит? — спросил я у Захара, который стоял возле лошадей и делал вид, что совершенно не интересуется происходящим.
Я остановился рядом и проследил за его взглядом. А ещё он явно вслушивался в слова, пророненные неподалёку, приказы, что отдавали офицеры.
Захар разгладил свои роскошные усы. Плохой знак: обычно это означало, что сам он тоже ничего не понимает, но признаться в этом не желает.
— Третьи пожаловали зачем-то, — сказал он, кивнув в сторону группы чужих егерей. Потом сплюнул травинку, которую жевал. — Ходят, рожи умные строят. Значит, сами ничего не знают.
Третьи. Третий егерский полк из авангарда Раевского. Мы уже несколько раз пересекались, и всякий раз между ними и нашими возникала какая-то совершенно детская конкуренция: кто лучше, кто дальше ходил, кто больше французов видел, кто настоящий егерь, а кто так — зелени не достоин. Хотя последнее для моих ушей звучало неоднозначно. Особенно веселело, когда рядом не было офицеров.
Вчера вообще чуть до драки не дошло. К нам на запах жарящегося мяса — а мы так, не для еды больше, а как ритуал немного сала пожарили — пришли двое младших унтер-офицеров из третьих, с ними четыре старых солдата и ещё несколько человек.
Пришли они не то чтобы просить — скорее решили, что их обязаны угостить. Если бы подошли нормально, поделились бы, а так чуть было вместо сала не угостили друг друга кулаками. Вот там мои сегодняшние уроки пригодились бы, хотя уж точно не для таких случаев я собирался учить людей.
Не сразу Захар сподобился ответить.
— Сами они не ведают. Пригнали сюда… ахфицеры пошли на эту… регостовку.
— Рекогносцировку. Быть бою, — заключил я.
— А вот и кто ведает. Офицеры, другие, младшие, что остались, говорят, что скорее боя не будет, а это меры… какие там.
Не стал его переубеждать. Хотя и самому ничего непонятно было. Почему не говорить о скором сражении или возможном сражении. Солдат же тогда пусть и понервничает, но готовиться станет. Или боятся, что начнётся повальное дезертирство? Не думаю.
— Где все остальные⁈ Что опять удумали? Почему у вас никого не найти⁈ — раздался знакомый голос, и я невольно скривился.
Этот голос я узнавал уже почти физически. Причём боль возникала не фигурально: когда этот человек начинал кричать, у меня действительно начинала болеть голова. Наш офицер. Точнее — как бы наш, потому что постоянно командовать нами он не стремился, а вот прибежать, проверить, потребовать и проконтролировать — это всегда пожалуйста.
Человек, кстати, оказался неприятно неподкупным. Я против коррупции, но бывают же моменты…
Мясом его не соблазнишь, бутылкой неплохого вина, которое добыл Емельян, может, и для вот таких случаев, чтобы откупиться от офицера, тоже не умаслили. Доброе слово и лесть не работают, словно он никого не слышит.
Хотя я подозревал, что, предложи ему рублей пятьдесят золотом, он бы, может, и взял, а затем неделю не показывался нам на глаза. Только где мне взять лишние пятьдесят золотом, когда деньги нужны самим? Да и егеря за такие деньги не то чтобы крик готовы слушать, а и экзекуцию вытерпеть.
— Ой, ну всё, опять криков будет, — пробормотал Захар и поморщился, будто заранее услышал продолжение. Потом пригладил ус и отступил чуть назад. — Платон, это твой любимец.
— С чего это? Так же, как и иные, его терпеть не могу. Но я говорил, что он может и неплохой офицер. Но не наш, да и только. И когда-нибудь у нас выработается к нему иммунит… привыкнем мы к нему, — ответил я и с тяжёлым вздохом поправил ремень. — Правда, боюсь, к тому времени война закончится.
Офицер уже гарцевал на лошади возле нашего расположения. Говорят, что животные при тесном общении со своими хозяевами становятся похожими на близких для них людей. Не буду это утверждение оспаривать. Тем более что, если описать коня нашего крикливого куратора, то словно говорю о всаднике на нём.
Конь под офицером был хороший, холёный, нервный, как и сам хозяин, казался горделивым. Задрав подбородок… холку конской гривы, они с хозяином осматривали телеги. На каждый крик мерин, казалось, специально бил копытом, словно усиливая эффект слов хозяина.