Литмир - Электронная Библиотека

Трофеи продолжали грузить. Периодически мимо проходили линейные солдаты, офицеры или наши побратимы из Третьего егерского полка. Однако на участке, который мы защищали, никто даже не пытался подойти к убитому французу и снять с него сапоги или забрать ружьё.

Все прекрасно понимали: здесь работали мы, здесь гибли наши люди, а значит, и трофеи принадлежат прежде всего нашему отряду. Хотя офицеры и смотрели косо. Но не решались что-либо сказать. Да я на их месте тоже молчал бы. Все выглядело так, что мы словно бы привилегированные. Хотя такие себе привилегии — первыми встречать врага, первыми умирать.

Вообще-то в русской армии подобное собирательство, если не назвать мародёрство, ну и пусть сбор трофеев, не слишком приветствовалось, если не считать казаков, для которых существовали особые обычаи. Но сегодня никто не сказал нам ни слова.

— Что делать будем с павшими, Потапыч? — спросил я, когда очередная телега подошла к помосту.

Наших убитых уже успели перенести в одно место и уложить длинным рядом под раскидистыми кронами двух берёз. Двадцать два человека. Я несколько раз пытался сосчитать их взглядом и каждый раз сбивался, потому что узнавал очередное лицо.

Вот молодой егерь, который ещё вчера просил у Тихона табаку. Вот молчаливый солдат, умевший удивительно ловко чинить сапоги. Вот тот, кто утром жаловался, что в котле опять мало мяса. Теперь все лежали рядом, одинаково неподвижные, и даже звания перестали что-либо значить.

— Я уже Емельяна послал, — ответил Потапыч, осенив себя троеперстным крестом. — Велел золотом заплатить полковому батюшке, чтобы прежде всего наших отпел. Пусть и по сокращённому обряду, да по-христиански. Не оставлять же братов без молитвы. А яму копать нынче же начать нужно.

— Правильно сделал, — сказал я, благодарно кивнув ему. — Никакого золота не жалко. И пусть могилу выроют хорошую. Одну на всех. Чтобы потом знали, кто здесь лежит. Даст Бог выжить я тут памятник поставлю.

Потапыч тяжело вздохнул.

— Вот вы где, герои! — раздался знакомый голос ещё прежде, чем из-за деревьев показался наш капитан. — Эх, братцы, начудили вы сегодня! Благодарю за службу! От души благодарю!

Егеря начали оборачиваться. Кто-то попытался вытянуться, но сил уже не было, и вместо строевой выправки получилось нечто среднее между поклоном и попыткой удержаться на ногах.

— Рады стараться, ваше высокоблагородие! — раздалось в ответ несколькими усталыми, совершенно нестройными голосами.

Капитан улыбался, но улыбка быстро исчезла, когда он увидел длинный ряд тел под берёзами. Он остановился, снял головной убор и некоторое время молча смотрел на погибших. Я заметил, как напряглась его челюсть, как он несколько раз сглотнул, прежде чем снова заговорить.

— Чем помочь могу, братцы? — спросил он уже совсем другим голосом. — Скажите, что требуется. Если в моей власти, сделаю. Заслужили.

— Телег не хватает, ваше высокоблагородие, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Раненых уже отправили, а трофеев столько, что половину придётся бросить. Жалко. Всё ведь кровью досталось.

Капитан перевёл взгляд на горы оружия и покачал головой.

— Опять по тридцать штуцеров на каждого солдата набрали? — спросил он с притворным осуждением. — Вы что, старший унтер-офицер Белявин, собираетесь собственный арсенал открывать? Или французам оружие обратно продавать?

— Второе выгоднее, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Только боюсь, они после сегодняшнего дня у нас покупать побоятся. Мы лучше плату заберем их кровью.

Капитан неожиданно усмехнулся, но затем снова посмотрел на погибших.

— У квартирмейстерства есть три телеги, — сказал он после небольшой паузы. — Все три отдам вам. Вернёте потом, когда оружие интендантам сдадите. И проследи, чтобы ничего не пропало по дороге. Я ведь знаю, какие вы хозяйственные. Пропадет для комиссариотов, а у вас, если потрусить, так найдутся пропажи.

— Премного благодарны, ваше высокоблагородие, — искренне ответил я.

Капитан некоторое время задумчиво разглядывал меня.

— А я, кажется, ещё кое-чего о тебе не знаю, Платон. Ты ведь и по-французски говоришь? Пленных тех забрал. Так капитан уже сказывал, что с ним говорили на французском. Подумал, что разжалованный офицер… — наш куратор рассмеялся. — Не ниже полковника… Эка он тебя!

— Изъясняться умею, ваше высокоблагородие, — осторожно ответил я. — Не настолько хорошо, как каждый второй русский дворянин, но понять француза и объяснить ему, что требуется, сумею. А что до пленного, так ему нужно же свою трусость скрыть. Вот и полковником нарек.

— Говоришь так, словно не в солдатской школе учился, а у какого-нибудь гувернёра, — заметил капитан, прищурившись. — И писать, стало быть, умеешь?

Последний вопрос был задан таким тоном, словно умение писать представляло собой исключительную привилегию, совершенно не положенную человеку моего звания.

— Пишу, ваше высокоблагородие. Читаю, счёту обучен математическому. И в солдатской школе можно многому научиться, коли желание имеется. Особливо, ежели человек сам к наукам тянется.

Я говорил осторожно, стараясь не выглядеть слишком самоуверенным. Но вопросы капитана явно двигались в направлении, которое меня весьма интересовало. Да, я хотел стать офицером. Хотел иметь право принимать решения, не оглядываясь ежеминутно на человека, который может совершенно не понимать, чем мы занимаемся. Сейчас мне многое позволяли, но стоило появиться в отряде настоящему офицеру — и мои возможности резко сократились бы. А этого уже совершенно не хотелось.

Капитан словно прочитал мои мысли, но ничего не сказал. Вместо этого повернулся к егерям, которые постепенно собрались поблизости.

— Ночью, братцы, мы уходим отсюда, — произнёс он громче. — Вам, может, и не положено знать всех распоряжений командования, но сегодня вы заслужили право понимать, почему приходится отступать, хотя могли бы ещё долго и славно бить француза.

Он говорил уже не привычным командирским криком, а каким-то особенным, надрывным голосом. Я даже подумал, что ему не хватает нашего помоста. Взобрался бы наверх — и получился бы настоящий оратор. Прямо Ленин на броневике, только с саблей и в мундире начала девятнадцатого века. Мысль была совершенно неуместной, но я невольно улыбнулся.

— С севера подходит другой корпус антихриста, — продолжал капитан. — Если сегодня не уйдём, завтра можем оказаться окружены. И тогда уже не будет ни ваших пушек, ни нашей победы, ни самой возможности соединиться с главными силами. Потому и нужно отходить, догонять Вторую армию. А там, даст Бог, соединимся и с Первой. Вот тогда мы этим поедателям лягушек покажем, что значит русский солдат!

Несмотря на усталость, егеря заулыбались. Кто-то даже негромко одобрительно загудел. На фоне того, что за всё время нашего знакомства капитан главным образом кричал и требовал, такое человеческое отношение дорогого стоило. Он не просто отдавал приказ. Он объяснял, почему мы должны снова уходить, и этим словно признавал за нами право не только повиноваться, но и понимать.

Я же невольно посмотрел на тела под берёзами. Стоило ли всё это жизни двадцати двух русских воинов? Нет. Если положить на одну чашу весов двадцать две человеческие жизни, а на другую пять пушек, никакая арифметика не даст правильного ответа.

Но ведь дело было не только в пушках. Мы уничтожили огромное количество неприятельских солдат, причём далеко не худших. Только французских вольтижёров на наших позициях в лесу насчитали сто шестьдесят четыре тела. А сколько ещё положила наша четвёрка новыми пулями? Сколько осталось на опушке? Артиллеристы, польские уланы, кирасиры… Возможно, наш отряд вывел из строя едва ли не полтысячи неприятеля. Тех, кто убивал бы русских, но теперь сам гнить станет.

Но почему-то легче от этих подсчётов не становилось. А ведь это только начало. Война еще не в своей кульминации. И я тут, чтобы приближать победу. И, судя по всему, у меня это получается.

Глава 15

Деревня Тишовка.

35
{"b":"982950","o":1}