Хотя большая часть взятого у французов все же оставалась в отряде, в этом, образованном отставным майором партизанском отряде. Нужно обязательно рассказать о нем. Может чего и выйдет путного, важного. И тот же Давыдов мог бы не на пустое место прийти, когда он вырвется в партизанщину, а на подготовленные базы.
Но пока люди, большинство которых не могли держать в руках оружие, уходили вслед русской армии.
Командовал всей этой процессией тот самый приказчик-фельдфебель. Теперь я уже знал, что мужик не просто любил покрикивать на окружающих, но и действительно умел организовать людей. Он то подъезжал к головным повозкам, то возвращался назад, проверяя, чтобы никто не отстал, чтобы лошади не выбились из сил и чтобы крестьяне не растеряли собранное. Когда одна из телег застряла колесом в глубокой колее, он так гаркнул на мужиков, что те мгновенно подскочили и дружно вытолкнули её на ровное место.
Увидев меня, бывший фельдфебель нахмурился. Я даже подумал, что сейчас вспомнит наш недавний разговор и попытается потребовать удовлетворения. Но нет, только поправил шапку и отвёл взгляд. Впрочем, когда я подошёл поближе, он всё же остановил коня.
— Значит, к арьергарду? — спросил он уже без прежней наглости.
— К арьергарду, — подтвердил я. — Если придете раньше нашего, что вряд ли, но может быть. То Потапыча найдёте, скажете, что от Белявина. И смотрите, чтобы по дороге никто не отстал. Французы могут появиться раньше, чем вы рассчитываете. Чуть что, то говорите, что вас заставили везти все это добро, что это не вы собирали с убитых французов. Иначе…
— Не отстанут. И я найду что сказать, — уверенно ответил он. — Я за этим присмотрю.
И ведь почему-то поверил. Фельдфебель есть фельдфебель, даже если вместо мундира на нём крестьянская одежда, а вместо солдат под командованием мужики с бабами.
Я отошёл к обочине, пропуская обоз. Скрипели колёса, постукивали копыта, пахло лошадиным потом, мокрой кожей и дымом наших костров. Кто-то из женщин перекрестился, проезжая мимо, кто-то тихо поблагодарил, а большинство просто смотрели вперёд, стараясь поскорее оставить позади опасное место. Они увозили всё, что могли, но ведь дома, поля, огороды и могилы родных с собой не заберёшь.
В какой-то момент я увидел майора. Он стоял возле дороги, опираясь на свою толстую трость, и провожал взглядом кареты. Когда последняя из них скрылась за поворотом, Казимир Станиславович снял шапку, перекрестился и ещё долго смотрел вслед. Потом повернулся ко мне, словно ничего особенного не произошло.
Я понимал, чего ему стоило это спокойствие. Отправить детей, женщин, большую часть крестьян неизвестно куда, а самому остаться здесь, ожидая неприятеля, — на такое решится далеко не каждый. Особенно человек, который уже отвоевал своё и вполне мог бы спокойно доживать оставшиеся годы в собственном имении.
— Ну что, Платон Афанасьевич, — произнёс он, подходя ближе, — ваши-то скоро уходить будут?
— На рассвете, — ответил я. — Нам ещё кое-что закончить нужно.
Он посмотрел в сторону леса, откуда всё ещё тянулся дым, и, кажется, хотел спросить, что именно. Но передумал. Умный всё-таки мужик.
Обоз постепенно удалялся. Сначала перестали различаться отдельные голоса, потом стих скрип колёс, и лишь изредка доносилось ржание лошадей. Наконец дорога опустела, оставив после себя глубокие колеи, несколько обронённых тряпок и запах навоза. Обычная картина после большого крестьянского переезда, если не считать того, что люди покидали свои дома не по собственной воле.
Я же оставался на позициях. Впереди ещё была работа, ради которой мы и задержались здесь, рискуя не успеть догнать своих. И теперь, когда женщины, дети и большая часть крестьян ушли, заниматься ею стало немного спокойнее.
Хотя до настоящего спокойствия было ещё очень далеко.
Глава 19
Тишовка — расположение Второй русской армии
25 июля 1812 года
Первые выстрелы прозвучали уже тогда, когда мы начали отходить от деревни. Французские вольтижёры, которых, казалось, должно было остановить всё устроенное нами безобразие, решили ещё раз попытать судьбу и полезли в лес. Немного их было, точно не полк, может, батальон.
А может, у Мюрата, раненого и отдающего приказы из лазарета, как стало известно от пленных ещё вчера, просто нет больше вольтижёров. Это остатки тех побитых собак, которым вчера утром перца на хвост насыпали.
Я так и слышал слова маршала-пижона Мюрата:
— Вы все проср… проиграли — идите и принесите мне хоть одну голову, верните себе честь или умрите.
Они нарвались на ловушки.
— А неча по протоптанным тропам хаживать, — каждому взрыву радовался Ванька.
Да все радовались. Это же особое чувство превосходства — когда ненавистный враг оказывается глупее тебя, до смерти глупее. Растяжки ставили на тех участках, где удобнее было пройти. Таких, на самом деле, не так чтобы много. Жаль, что не все заложенные «подарки» могли сейчас принести хотя бы одну смерть врага, может, ранение. Но пожар справлялся с этой задачей.
Гремели отдельные взрывы, поднимались клубы дыма, а между деревьями уже вовсю гуляло пламя. Сухая подстилка горела прекрасно, и огонь, подхваченный ветром, быстро перебирался с одного дерева на другое. Боюсь, скоро здесь будет такой пожар, что французам придётся думать не о преследовании русских, а о спасении собственных шкур.
Ну так именно это и задумывалось. Пусть ждут дождя ли, пока всё выгорит, сидят и ждут. Отстают по времени. Чем дольше французы плетутся к Москве, тем больше шансов у России победить, не сдавая Первопрестольную на французское разграбление.
Ведь должны же прямо сейчас передвигаться по всей России и другие воинские части, с юга в основном. Подготовленные, проверенные в боях полки. Они когда дойдут, как словно бы в Великую Отечественную в 1941 году дошли сибирские части к Москве, то мыслей о сдаче не случится.
Так что замедление на пару недель — это уже в плюс России. И, судя по всему, моё появление сделало возможным пока что замедлиться на четыре-пять дней. Недостаточно, но я же работаю.
— Ба-бах! — последовал ещё один взрыв.
Потом ещё один. Может, и вхолостую сейчас взрывались закладки, так как пожар разгорался и не нужно было уже дёргать ногами верёвки, чтобы прогремел взрыв. Уже огонь, распространяясь повсюду, делал своё дело.
— Наверное, им сказали, что или они пройдут лесом, или шкуру живьём сдирать будут. Иначе я не пойму, как можно заходить в лес, который пылает, — говорил Авсей.
— Там, в лесу, нынче сущий ад. Сколь много их погибнет, — сокрушался Тихон.
А я думал, что мы можем прежде всего гордиться тем, что враг не пошёл напрямую. Мы обманули французов. Тот бой у Бобруйска — очень похожая ситуация с тем, как складываются дела сейчас. Вот французы и подумали, что мы повторились и что по фронту найдём чем ударить, тем более что два ствола пушек выразительно смотрели на запад, на врага.
Мы уже были в сёдлах и готовы в любой момент уходить. Даже убегать. Но нельзя же было… И дело не в собственном любопытстве, что и как будет происходить и сколько французов ещё отправится к праотцам благодаря в том числе и моим действиям. Нужно ещё и иметь достаточно информации для доклада командованию.
— Глянь, вылазят, — сказал Авсей.
Я ещё раз смерил глазами расстояние, с которого мы наблюдали за выходящими французскими солдатами. Нет, не будут стрелять. Сильно далеко. А ещё они поголовно кашляли, кто-то стоял на четвереньках и извергал из себя содержимое желудка.
Нам тут, относительно далеко от пожара, да и ветер в другую сторону, было некомфортно, и начинала кружиться голова. А как им? А им — поделом.
И если французы, выныривающие из горящего леса, стрелять не могли, то мы… мы можем.
Вольтижёры появлялись из дыма небольшими группами, те из них, кто ещё мог, пригибались, перебегали от дерева к дереву и продолжали наступать, хотя позади них то и дело раздавались взрывы.