Одновременно вперёд посылали отдельных бойцов, чтобы те осмотрели землю. Один остановился возле развороченной ямы, наклонился, но тут же выпрямился и отступил. Другой помог подняться товарищу, у которого вся нижняя часть мундира потемнела. Уже из-за них снова показывались штыки: задние ряды напирали, не вполне понимая, что произошло впереди. Команды становились громче и злее.
Наконец заговорил и участок, где засела рота Третьего егерского полка. Почти залп: несколько десятков выстрелов слились, потом остальные затрещали вразнобой. Признаться, на месте французов я бы откатился. Что именно ждёт впереди, непонятно, а узкое пространство, прозванное кем-то из офицеров Фермопилами, по аналогии с тем, как малочисленным грекам удалось победить в узком месте много персов, могло сулить ещё немало неприятностей. Только здесь малочисленные защитники собирались не погибать красиво, а по возможности отправить на тот свет побольше наступающих.
Но французы не уходили. Небольшая пауза для перегруппировки позволила мне ещё пять раз выстрелить, и как минимум трижды я увидел плоды своей работы. Ужасное изобретение сделал. На таком расстоянии не разглядишь самой раны, зато видно, как человек вдруг ломается в движении, падает, как бросаются к нему соседние. Один осел, прижав ладони к груди, и остался сидеть, пока колонна обходила его с двух сторон.
— Четыре! У меня четыре! — воскликнул Игнат, но уже без прежнего веселья, скорее убеждая самого себя, что работает хорошо.
Я начинал сомневаться в правильности решения взять его. Слишком эмоционально стреляет, слишком много сил тратит на каждый результат. С другой стороны, если у него четыре, то и у остальных должно быть примерно столько же. Сам мог быть уверен как минимум в пяти попаданиях, хотя думал, что почти каждый выстрел до кого-то дошёл. Во всяком случае, саблю вверх в ближайшем к лесу батальоне больше никто не поднимал.
Французы снова пошли вперёд. Русские орудия на возвышенности были замаскированы хвойными ветками, но враг наверняка понимал, что батареи там есть. Хотя очень хотелось ошибаться. Наступающие ускорились, насколько позволяло движение шагом и необходимость сохранять строй. Туман сходил ещё и потому, что они выбирались из низины, постепенно поднимаясь по складкам местности.
— Да почему они не бьют пушками? — не выдержал Игнат после очередного выстрела, поворачиваясь к высоте.
— Отставить разговоры! Работаем молча, — жёстко, почти рыча, сказал я, и он тут же снова пригнулся к штуцеру.
Поймал себя на мысли, что, если бой продолжится ещё час, мне просто не хватит пуль. Пусть наделали уже изрядное количество и у каждого было по пятьдесят, десять я расстрелял. А с первого выстрела прошло от силы минут пять, ну, может, самую малость больше. Руки уже работали сами, плечо начинало ныть, и запах пороха, кажется, въелся в язык. Следовало выбирать цели тщательнее, иначе самое нужное закончится в самый неподходящий момент.
Но где наша артиллерия? А ещё что французы придумают, чтобы выкурить нас из леса? Сражение вступало в необратимую фазу.
Глава 9
Деревня Тишовка.
24 июля 1812 года.
Наконец ударили русские пушки. Грохот прокатился над низиной, отозвался в лесу, и почти сразу в неприятельских построениях появились новые бреши. Били ядрами, картечь ещё берегли. Или она не достает? Нужно учить матчать.
Но это не были ядра, бомбы, которые ударялись о землю, рикошетили, били по французским солдатам, отрывая им конечности, или ударяя так сильно, что внутренние органы превращались в месиво.
Затем среди колонн начали рваться бомбы: после удара поднимались короткие грязные облака, люди шарахались в стороны и сталкивались с теми, кому отступать было некуда. Ровные ряды французов снова теряли форму.
Эффект был ошеломляющий. Там, где только что двигалась плотная масса, оставались лежащие тела и просветы, которые офицеры пытались немедленно заполнить. Несколько французов побежали назад, один на ходу бросил ружьё, другой всё оглядывался, будто от этого мог уберечься. В повальное бегство это не превратилось. Остальные продолжали идти, и назвать каждого сорвавшегося трусом после увиденного у меня уже язык не поворачивался.
Вопреки всему, в том числе и здравому смыслу, они шли, колонна за колонной. Не слышал в этом времени выражения «пушечное мясо», но наблюдал именно тот случай, когда подобное словосочетание окрашивается самыми кровавыми красками. Впереди падали, задние переступали через них, спотыкались, выравнивались и снова двигались. Отдельные крики уже не различались, сливались с командами и орудийным грохотом. А над всем этим продолжало спокойно светлеть утреннее небо.
Начинался день, которому можно было бы радоваться, светлый, не солнечный. Можно было бы…
— Наши выходят! — сообщил Тихон и тронул меня за локоть, заставляя посмотреть вниз. — Глянь, браты, линейные выходят. Строятся за пушками.
Я почти не следил за боем в целом. Смотрел на врага, пытался увидеть и поразить цель. Стрелял без остановки почти. Еще пятнадцать пуль отстрелял и поменял штуцер. Прежний нужно чистить основательно.
Вышли наши линейные? Ну так в логике этого сражения вполне правильный ход. А вот то, что вышли егеря из своего укрытия, чтобы подойти ближе к месту избиения французской пехоты — это не совсем понятно.
Но скомандовал Потапыч.
— Вышли! Ударили! Назад! — грозно и необычно для старика громко, скомандовал фельдфебель.
Теперь егеря, врассыпную, словно каштаны из опрокинутой корзины, посыпались на поляну. Французы оттянулись — наши решили подобраться ближе. Только шли по оставленным безопасным проходам, обходя места, которые ещё ночью велели запомнить.
Пробегали шестьдесят — семьдесят шагов, опускались на колено, целились, или без задержки, почти сразу, стреляли «в ту степь». Потом уходили обратно под деревья, чтобы перезарядиться и снова выйти.
Долго все это. Результат не всегда очевиден, но неприятельские колонны уже превращались в толпы, и сильно выбирать цель не приходилось. Туман почти сошёл, уступив место дыму, оседающей земле и пыльным облакам. Я следил, чтобы не стрелять над теми нашими, кто оказывался на одной линии с целью.
Нам, моей маленькой, но зубастой группе, выбегать не требовалось. Мы продолжали работать с помоста, и я уже более вдумчиво выбирал направление каждого выстрела. Обмотанный тряпкой приклад всё равно лягался, хотя плечо болело меньше, чем могло бы. Мелькнула мысль, что с отдачей нужно будет разобраться после боя. Нужны эксперименты с меньшим количеством пороха. Сейчас же любые рассуждения приходилось обрывать: слишком многое менялось перед глазами.
На поле вылетел верхом какой-то начальник, по виду не меньше чем полковник. Наверняка не шёл вместе с первой колонной, но теперь увидел, как массово погибают его солдаты, и решил навести порядок. Или, оценив обстановку, собирался вернуть остатки побитых французских собак обратно в будки.
По моим прикидкам, ближайшее к нам построение уже потеряло едва ли не треть людей, хотя дым и постоянное движение могли сильно обманывать. Всадник махал саблей, поднимал коня на дыбы, пытаясь развернуть тех, кто пятился.
Тяжелораненых уносили сами французы, тем самым ещё больше ослабляя число идущих вперёд. Двое тащили третьего, подхватив под плечи, а его ноги цеплялись за землю, оставляя две неровные борозды.
Вот где должна работать санитарная служба. Не у французов, а у нас, в похожей ситуации. Воин должен воевать, а не отвлекаться и нести побратима в лазарет, кроме исключительных случаев. Каждому своё, каждый профессионал в своём деле — в этом залог успешности любой армии. Только попробуй пройти мимо своего, когда он тянет к тебе руку. Сложно это.
— Вольтижёры! — прокричал кто-то впереди, наверное, из соседней роты, и голос его сорвался на последнем слоге.
Язык бы вырвать этому крикуну. Сообщил правильно: в нашу сторону действительно выдвинулись те, кто и был призван сражаться в рассыпном строю, противостоять в том числе русским егерям. Но столько паники вложил в одно слово, что неокрепший ум мог и проиграть собственным страхам. Несколько голов возле опушки сразу повернулись назад. Потапыч что-то рявкнул, и люди снова пригнулись, обращаясь к неприятелю.