Литмир - Электронная Библиотека

Удивительно, но французы продолжали наступать. Теряли людей от наших выстрелов, от канонады, уже нарывались на дальнюю картечь, но шли. Логика подсказывала отойти, разобраться, подумать об обходном манёвре. Скоро стало понятно, что об обходе они как раз думают. Пока плотные построения связывали русские батареи и пехоту, лёгкие стрелки смещались к лесу.

Вольтижёров было много, со стороны казалось — не меньше полка, хотя в дыму попробуй сосчитай. Они двигались рассыпным строем, перебегали, использовали складки земли и явно стремились к деревьям, к опушке леса.

Как ни неприятно признавать, именно наш фланг мог оказаться слабым звеном. Если французы прорвутся через лес, выйдут к батареям сбоку, и тогда вся удачно выбранная позиция станет для артиллеристов ловушкой. Тут уже не до соревнования с соседями.

— Ба-бах! — вот тут разрядили свои штуцеры наши союзные соседи.

Часть вольтижеров, по сути тех же егерей, но только на французский лад, тут же, потеряв несколько десятков солдат, откатилась, залегла, пока не отсвечивала.

— Чего ждут? — вслух, очень тихо, сказал я, стараясь выцелить одного из противника, как раз, вольтижера.

Ещё раз бабахнули пушки. Со склона возвышения, укреплённого за ночь, начали спускаться русские пехотные колонны, но раньше них, проходя в оставленные промежутки, вперёд устремились ахтырские гусары. Я невольно посмотрел туда, где находился Линар. Наверняка переживал за своих побратимов. Как бы ни поступило с ним командование полка, я знал: он всей душой радеет за ахтырцев.

Гусары миновали нашу пехоту и разворачивались для атаки. Возможно, Раевский правильно просчитал момент: ближайшие французские построения были расстроены, другие, из второй волны, ещё не успели подтянуться. Образовывалась брешь, где мало места, но хоть сколько, чтобы использовать даже в этом узком дефиле кавалерию.

Я снова обратил свой гнев, выражающийся в скорострельности и меткости, к врагу. Достать вольтижеров было сложно, прятались и пригибались, гады. А вот линейная пехота французов, ее остатки, продолжающие атаковать — цель доступная и несложная.

Остро хотелось хоть чем-то помочь русской кавалерии, и я старался отправить к праотцам как можно больше офицеров, пока те ещё пытались собрать своих людей. Только бы не дать им вовремя привести ряды в порядок.

Сигнал, труба, возвестил начало атаки. Ахтырцы с саблями наголо, с обнажённой сталью, сверкающей в лучах начинающего припекать солнца, устремились вперёд. Сначала слышался отдельный перестук копыт, потом он слился в нарастающий гул. Земля под помостом словно отозвалась на него. Между всадниками мелькали вытянутые конские шеи, прижатые уши, взметнувшиеся полы.

— Прекратить стрельбу! — выкрикнул я меньше чем через минуту, когда увидел, что ахтырцы охватывают и пространство между лесом и французскими колоннами. — Наши впереди! Штуцеры опустить!

Тихон опустил оружие первым, следом остальные. Это было время массовой перезарядки. Застучали молотки, вгоняя егерские пули в нарезные дула, чтобы через целых, в лучшем случае, полторы минуты, быть готовым еще раз выстрелить.

А тем временем, гусары обрушились на французов, рубя и круша. Это было красиво, страшно и жестоко, но оправданно жестоко. Война — она оправдывает расчеловечивание. А гуманизм — это явление мирного времени.

Лишившись немалого числа офицеров и понеся тяжёлые потери, ближайшие французские подразделения не успевали сомкнуться в каре — в единственное построение, которое могло защитить от русских лихих гусар. Где-то французы ещё пытались выставить штыки, но рядом уже бежали, сбивая собственных товарищей.

Кавалерия воспользовалась этим. Я различил среди всадников знакомую фигуру Давыдова — скорее по посадке и движениям, чем по лицу. Не он вёл полк, но был вместе с полком. А тот, кто скакал впереди, на полкорпуса опережая остальных, наверняка был одним из братьев Васильчиковых. Злой я на них пребывал, конечно, но, видя, как этот человек ведёт гусар в бой, невольно проникался уважением. И врагов иногда можно уважать. И «уважительно» убивать.

Получалось, что в одном человек может поступать гнило, а в другом оказывается олицетворением бравого русского кавалериста. Только красивой картиной атака оставалась до первого упавшего коня. Тот рухнул, подмяв всадника, следующий едва успел отвернуть, а третий перескочил через них и исчез в дыму. Подняться гусар пытался, я видел, как он шевельнулся. Потом между нами снова прошли лошади, и больше его не стало видно.

Ахтырцы рассекли расстроенные французские ряды, но не увязли в них надолго. Прорубались дальше, отворачивали от свежих построений, которые стали в каре, готовы отражать атаку, но к ним, французской пехоте второй линии, никто не приближался. А тем временем гусары собирались в единый строй и возвращались к склону, уступая место русской пехоте.

Уже выходили вперёд первые шеренги линейных, разворачивались фронтом, выставляли ружья. Когда последние всадники очистили им поле, грянули залпы. Русская пехота встретила огнём тех, кто пытался преследовать гусар или снова собраться в линию или колону.

Пока что это выглядело полным разгромом. Передовой французский полк почти перестал существовать как единое построение, а следующий оказался слишком далеко и не успел прийти на помощь. По полю брели, бежали и ползли люди, между ними метались лошади без всадников. Кто-то продолжал держать ружьё, хотя уже не смотрел в сторону наших. У развороченной земли всё ещё сидел тот раненый, которого я заметил после взрыва, только теперь его голова опустилась на грудь.

С удивлением и какой-то злой завистью я увидел, что полковник, недавно гарцевавший между французскими колоннами, лежит неподвижно. Конь стоял рядом, опустив морду к хозяину, пока другой француз не ухватил его за повод. Узнать бы, кто так удачно попал. Думаю, кто-то из тех, кто рядом со мной, новой пулей: расстояние было немалым. Но проверить уже не мог — наше внимание требовалось совсем в другом месте.

Сколько на моем счету полковников уже? Два. Хороший результат, удесятерить бы его.

Посыпались приказы среди егерей. Офицер соседней роты и Потапыч правильно оценили обстановку: больше не выходить из леса, не разряжать оружие по отступающим, держать готовым к встрече тех, кто приближался к опушке. Иначе потом заряжайся натужно, когда неприятель уже между деревьями. Впереди гасла суматоха разгромленных колонн, а слева отдельные французские стрелки всё ближе перебегали от складки к складке. Вольтижёры были уже близко.

Но они ждали, скапливались, но чего-то ожидали, не начинали продвижение в лес.

У меня складывалось чёткое убеждение, что, если бы на такой позиции, когда мы имеем возможность перемалывать французов в узком дефиле, состоялось генеральное сражение, можно было бы говорить даже о вероятности победы русского оружия над французским.

К сожалению, силы, конечно, не равны. Но прямо здесь и сейчас корпус генерала Раевского делал всё возможное для того, чтобы как можно быстрее эту разницу сократить. И речь не только о численности, но ещё и о боевом духе.

Даже одно, но успешное сражение может дать русской армии намного больше, чем существенное пополнение. Побеждает только тот, кто уверен в победе. Наши войска уходили от погони с опущенными головами, роптали, что так быть не может, что это не русская армия… Уже начались поиски виноватых, которые в иной реальности привели к огульному шельмованию Барклай-де-Толли. Как я думаю, очень несправедливому.

Мы ожидали, что прямо сейчас появятся вольтижёры. Ждали, пока русские колонны не просто приблизятся к разрозненным французским — уже скорее не колоннам, а стремящимся друг к другу кучкам людей.

Русские шли вперёд, сделали ещё один залп, ещё больше вгоняя французов в панику, а вот вольтижёры так и не двигались.

— Почему они стали? — закономерно спросил Ванька, тоже наблюдавший за происходящим. Он вытянул шею, прищурился, пытаясь разглядеть что-нибудь за дымом, и нервно провёл ладонью по щеке.

21
{"b":"982950","o":1}