Последнее слово сперва смутило, пока я не вспомнил, что им определяют ветеранов.
Капитан ещё раз посмотрел на меня, чуть сгорбленного, не слишком уверенно сидевшего в седле чужого коня, и хмыкнул. А мне следовало бы, конечно, осторожнее подходить к разговорам с этим капитаном.
Ведь в нынешнюю Отечественную войну особистов не существовало, военная прокуратура, политруки в привычном мне понимании практически отсутствовали, хотя военные суды, разумеется, были. Значительная часть работы по выявлению шпионов, дезертиров и прочих подозрительных личностей возлагалась на служащих квартирмейстерства, то есть штаба.
Куда им ещё заниматься полноценным поиском шпионов, да при этом качественно планировать операции и переходы? На мой взгляд, полномочия этой службы оказались слишком размытыми. Но именно тем, что полномочий у них было предостаточно, и объяснялся особый интерес капитана ко всему, что я ему рассказывал.
Но факт — смотрели они считай что за всем, кроме только непосредственного руководства боем. Так что передо мной особист.
— Прибыли! Здесь наши, квартирмейстерства, пять телег, три из которых я тебе отдам, — сообщил капитан, кивнув в сторону обоза. — А тебе следует пройти в шатёр. Возницы тут свои, без тебя разберутся. Ты должен обстоятельно написать, как именно стреляли твои егеря и за счёт чего попадали на таком расстоянии. Не общими словами, а подробно, чтобы человек, который сам при этом не присутствовал, сумел понять. Вот и покажешь, так ли ты словом владеешь, как хочешь, чтобы иные считали.
Я посмотрел на четыре шатра, стоявшие неподалёку от артиллерийских позиций, и тяжело вздохнул. Почему не занимают дома в Тишовке, а выставили шатры? Деревня была менее чем в полверсте. Шатры, видимо, комфортнее.
Внутри всё протестовало против необходимости садиться за бумаги именно сейчас, когда ноги едва держали, глаза слипались, а руки после стрельбы и таскания тяжестей дрожали так, что ложку ко рту поднести было бы непросто.
— С чего такое горе? — неправильно понял мой вздох капитан. — Писать не умеешь? Ты же говорил, что обучен. Или одно дело хвастаться, а другое — перо в руки взять?
— Отнюдь, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Единственное, что товарищам помочь сейчас не смогу. А там и раненые, и трофеи, и убитых наших ещё предать земле нужно. Не очень хорошо получается: они работают, а я в шатре чернила перевожу.
— Нет уж, братец, коли писать умеешь, то и займись этим, — отрезал капитан, хотя голос его оставался почти добродушным. — А я посмотрю, что ещё ты умеешь делать. Весьма странный ты человек, Белявин. Только мне сейчас недосуг. Требуй Степана, слугу господина генерала, он тебе всё необходимое выдаст. И не вздумай исчезнуть, пока не закончишь.
Вздыхал я вовсе не потому, что не умел писать, а потому, что совершенно не хотел этим заниматься. На мгновение представил современное письмо со всеми этими ятями и ерами, которые я примерно знал, куда вставлять, но почему-то сама необходимость об этом думать уже начинала бесить. А ведь я ещё даже не сел за письменный стол!
Когда капитан уже разворачивал коня, собираясь отбыть по каким-то своим делам, я вспомнил, что главного-то ему и не сказал.
— Ваше высокоблагородие! — окликнул я его, выпрямляясь в седле. — Я не стану писать о том, благодаря чему мы с товарищами стреляли так далеко и били неприятеля.
Капитан остановился и медленно повернул голову. По выражению его лица я понял, что сейчас он начнёт выяснять, не слишком ли много я себе позволяю. И ведь будет прав. За отказ выполнить приказ офицера можно было запросто загреметь на гауптвахту, невзирая на все сегодняшние подвиги. А мне хотелось ещё получить какие-нибудь приятные последствия собственного геройства, а не любоваться решёткой изнутри.
— Это с чего поперёк моему приказу? — поинтересовался он, прищурившись. — Белены объелся? Или после боя окончательно решил, что теперь сам себе начальство? Ты, Белявин, осторожнее с подобными заявлениями. Я человек терпеливый, но и у моего терпения имеется предел. Гауптвахтой не отделаешься.
— Ваше высокоблагородие, на то есть причины веские, — ответил я, стараясь не повышать голоса. — Если знать будете вы, я и, возможно, генерал Вистицкий, коли сочтёте нужным доложить ему лично, то это одно дело. А если подробности попадут в обычные бумаги, которые будут переписывать десятки людей, совсем другое. Шпионов вокруг предостаточно. Француз прознает про эту пулю, а сделать её не так уж сложно. Особенно если у них получится не договариваться с полковыми кузнецами, а просто приказать им изготовить необходимое. И получим мы неприятеля, способного бить наших егерей и линейную пехоту на двести шагов раньше, чем они смогут ответить. Вот тогда сегодняшняя наша удача обернётся бедой для всей армии.
Реакция капитана оказалась неожиданной. Он улыбнулся, хотя я уже приготовился услышать, что являюсь сказочником, фантазёром и вообще мне следует проспаться. Но, видимо, во время боя он успел заметить, как действовали мы с Ванькой, Тихоном и Игнатом, и теперь относился к моим словам несколько серьёзнее.
— Бумагу напиши, но никому её не отдавай, — наконец распорядился он. — Ни писарям, ни адъютантам. Ещё час — и мы начнём сложный и быстрый переход. На первом биваке поговорю с генералом. А ты пока изложи всё обстоятельно. И помни, старший унтер-офицер, что-то тебя становится слишком много. Сегодня куда ни посмотри — всюду Белявин. Весьма странный ты человек. Я смотрю на тебя.
Он ударил коня по бокам и ускакал, оставив меня размышлять, была ли последняя фраза похвалой или предупреждением. Впрочем, выбирать не приходилось. Приказ есть приказ, и вскоре я уже сидел за столом в одном из штабных шатров, пытаясь справиться с пером.
Вот на всё у меня хватило решительности, а спросить, какие награды нам положены, так и не спросил. Ничего. Первым делом я напишу прошение на генерала Вистицкого о награждении отличившихся в бою. Будет бумага — пусть командование уже на себя берёт грех, если откажут, ну или роль добрых дядек, если справедливо решат наградить.
Ну и пять рублей золотом… Дело ведь не только в деньгах, еще и в том, что я не люблю быть облапошенным. Очень не люблю… Емельян…
Глава 16
Тишковка.
24–25 июля 1812 года.
Минут через пять я пробормотал себе под нос такое проклятие, что даже самому стало неловко. Такие конструкции тут еще не использовали. В какой-то момент даже понял, что слуга генерала Вистицкого, Степан, стоит рядом и с интересом внимает каждому моему слову. Мог бы и записывать. Такой-то солдатский фольклор.
Одна за другой кляксы появлялись на листе бумаги, который я пытался исписать то ли рапортом, то ли докладом, то ли исповедью. Чернила ложились неровно, перо цеплялось за бумагу, а пальцы, ещё недавно уверенно державшие штуцер, теперь вели себя словно чужие. Я нажимал сильнее, пытаясь вывести красивую букву, и только портил дело.
— Чудны дела твои, Господи, — раздалось за спиной.
Я обернулся. Возле стола стоял тот самый Степан, слуга генерала, пожилой, аккуратно одетый человек с выражением лица, которое, наверное, приобретают люди, всю жизнь наблюдающие за чужими глупостями.
— Впервые вижу, чтобы солдатик, да ещё такой молодой, столь лихо и бранился и за письмо брался, — продолжил он, наклоняясь над моим листом. — Только намазал ты тут, братец, что и не разобрать. Руки после боя трясутся? Так уйми их. Вижу же, пишешь бойко, словно из господ. А буковки выводи понятнее. Что за литеры такие кривые? Это у тебя слово или французская батарея после обстрела?
— Батарея, — мрачно ответил я. — Причём французская и после атаки егерей, вся в крови супостата. Сейчас ещё немного, и окончательно её уничтожу.
Степан хмыкнул, и перекрестился.
— Такой молодой, а так озлоблен, — словно пожалел он меня.
Хорошо, наверное, обретаться в шатре господском. И сыто и тепло, и пули летают, но так далеко, что и не страшно. Или я, вправду озлоблен. Вон, в мыслях своих старика так охаял.