Литмир - Электронная Библиотека

Я вскочил в седло. Конь снова попытался взбрыкнуть, но после нескольких успокаивающих слов смирился. Отогнав тяжёлые мысли, я направился следом за капитаном и вскоре поравнялся с ним.

— Так что ты там удумал, Белявин? — спросил он, когда мы выехали из леса. — Только предупреждаю: если опять собрался брать французскую батарею, то на сегодня хватит. У меня телег больше нет и коней тягловых. Может, Наполеона взять решил? Знать мне нужно, не потерял ли ты разум свой.

Я начал излагать своё видение того, как можно ещё немного насолить неприятелю, не ввязываясь в новый большой бой. А ещё и задержать врага, выиграть немного времени. Капитан слушал внимательно, временами задавал вопросы, уточнял, сколько потребуется людей и как мы собираемся отходить. Но вскоре разговор неожиданно свернул в другую сторону.

— А вот про выстрелы свои ты мне отдельно расскажешь, — произнёс он, покосившись на меня. — Сам генерал Вистицкий заметил, что кто-то из егерей стрелял на совершенно невероятное расстояние. И попадал, заметь, попадал! Генерал даже сказал, что это сродни чуду. Словно ангелы, посланные Пресвятой Богородицей защищать землю Русскую, сами направляли те пули.

Я промолчал.

Капитан посмотрел на меня внимательнее.

— Что, Белявин, язык проглотил? Или и впрямь ангелы помогали?

— Не без Божьей помощи, ваше высокоблагородие, — осторожно ответил я. — Но и от пули многое зависит.

— Вот об этом и поговорим, — кивнул капитан. — Обстоятельно. Знаю я уже, что в дивизионной кузнице тобой были выкуплены инструменты. За золотой! Не переплатил ли?

Чего? За золотой? В армейской кузнице? Емельян, мать-перемать!

Я обернулся, уже чуть ли не намереваясь пуститься в погоню за нашим отрядным добытчиком. Это же надо так! Пять золотых с меня содрал! Да ещё выдумал поход в Мстиславль за инструментом.

Это не псориаз, не укус комара, что у меня так зачесались кулаки. Это аллергия на ложь того, кого я братом называл. Вот скотина!

Капитан заметил мои терзания, но не уточнял.

— Так что там? Пуля какая или пороха навешивали больше меры? Но это глупость сущая, — довернул вновь тему в нужном ему направлении.

Только лишь ему? Нет, всем. Но сколь много у меня было сомнений.

Стоит ли рассказывать всё? Объяснять устройство пули, особенности её изготовления, результаты испытаний? С одной стороны, именно ради этого я и затевал всю историю. С другой — слишком уж быстро всё происходило. Ещё вчера мы радовались первой удачной отливке, а сегодня уже генерал-квартирмейстер заинтересовался нашей стрельбой, потому как мы успешно применили новый боеприпас в бою.

А французы так не смогут? Ещё как смогут. То-то и оно. Любое прогрессорство — это нужно думать. Я руководствовался тем, чтобы спасти близких. Спас. Если бы не наши выстрелы четвёркой, то в лесу вольтижёры смяли бы отряд и в живых никого не оставили бы.

— Что же до твоей задумки, — продолжил капитан после небольшой паузы, — думаю, если возьмёшь несколько человек и обеспечишь прикрытие, можно будет разрешить. Только без безрассудства. Заводные кони у вас есть? Я ведь знаю, какие вы запасливые. Как те куркули, всё в хозяйство тащите. Если понадобится уходить быстро, должны иметь такую возможность.

— Найдём, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Вот и хорошо. Только скажи мне, Белявин, откуда у тебя столько сил? — Капитан повернулся в седле и внимательно посмотрел на меня. — Я на тебя гляжу и понять не могу. Другой после такого боя уже лежал бы пластом, а ты всё новые затеи придумываешь. И откуда в тебе столько злобы на французов? Что ты воюешь так, словно каждый из них лично тебе кровный враг?

Я ничего не ответил.

Перед глазами снова возникли берёзы, длинный ряд неподвижных тел, Захар с прикрытым лицом, плачущий Потапыч, Аглая с окровавленными руками. Потом почему-то вспомнилась молодая женщина, которую я никогда не видел, и человек, которого когда-то называл отцом тот, чью жизнь теперь проживал я. Они не из-за французов ведь ушли в мир иной. Но сколько же таких матерей? Сколько людей страдают от французских фуражиров, насилия, чинённого ими?

А Москва… Ну как можно допустить, чтобы она сгорела? Вся эта война — это не шаг, это бег России назад, начало её упадка через триумф. Вот взяли бы контрибуции со всех стран, сапоги чьих солдат топчут русскую землю, вот тогда был бы толк.

А когда русский генералитет закрывает даже карточные долги русских солдат в Париже, выплачивают парижанам деньги за простой русской армии… Ну никак это не может быть хорошо.

А пока слишком много смертей. Слишком много чужой боли, которая постепенно становилась моей собственной.

Мы прошли ещё немного, и тут я увидел Ефима. Он стоял с четырьмя бойцами, которых ранее определили в санитары, и выглядел не просто усталым, а так, словно его самого впору было класть на носилки.

Взгляд парня был пустым, направленным куда-то поверх голов людей, движения — рваными, неуверенными. Один из егерей что-то ему говорил, но Ефим, кажется, даже не слышал. Только машинально поправлял сползавший с плеча ремень сумки, на которой темнели пятна засохшей крови.

И ведь это был тот самый Ефим, которого я ещё совсем недавно считал слишком навязчивым и активным. Сегодня он со своими санитарами вытащил шестнадцать человек, причём некоторых буквально из-под французских пуль.

Нет, всё же нужно придумать хоть какую-нибудь валерьянку. Хотя её корень должны уже много веков употреблять для успокоения. Или попросить главного лекаря лазарета составить из трав успокоительный напиток.

Это же невозможно, когда после таких адреналиновых встрясок люди словно на время сходят с ума. Ефим ведь не просто таскал раненых. Он видел, как умирают товарищи, слышал их крики, держал на руках людей, которым уже ничем не мог помочь. И теперь стоял, будто из него всю душу вынули.

— Великодушно прошу простить меня, ваше высокоблагородие, — обратился я к капитану, придерживая коня. — Позвольте обратиться к вольноопределяющемуся. Человек сегодня такое пережил, что, боюсь, без помощи его самого скоро придётся в лазарет отправлять.

— Это к этому? — Капитан посмотрел на Ефима, прищурился и некоторое время молча его разглядывал. — Он хоть не беглый крепостной? А то у тебя, Белявин, люди какие-то удивительные собираются. Один пушки захватывает, бьёт с них да попадает, другой раненых из-под огня таскает. Скоро выяснится, что у тебя половина отряда — переодетые профессора, а другая — разбойники с большой дороги.

Он произнёс это без злобы, скорее с усталым любопытством, но затем лицо его посерьёзнело.

— Я видел, как этот парень выходил на поле сражения, как вытаскивал раненых егерей, — продолжил капитан, переводя взгляд на меня. — И не только он. Насколько удалось рассмотреть в зрительную трубу, он ещё и распоряжался другими солдатами. Как такое возможно? Кто ему позволил командовать?

— Прошу простить, ваше высокоблагородие, но он не командовал, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — На то у него нет полномочий. Он направлял санитаров, распределял, кому куда бежать и кого выносить прежде остальных. У самого уже имеется опыт подобной службы. Это ведь он вытащил капитана Журавлевича, который нынче лишь стараниями наших санитаров остался жив и идёт на поправку. А ведь человек ещё сможет немало полезного сделать для государя и Отечества.

— Санитарная служба… — задумчиво повторил капитан, словно пробуя непривычное словосочетание на вкус. — Знаешь, Белявин, я об этом тоже подробно напишу. Нет, ты напишешь. В большом сражении бывает так, что двое солдат несут одного раненого, и батальон лишается уже трёх бойцов. А если раненых десять? Считай, что целыми ротами могут сидеть возле лазарета, пока офицера не отправят гнать здоровых обратно в строй. Не знаю, насколько хороша твоя задумка, но подумать над ней определённо стоит. Особенно если твой Ефим сумел организовать дело так, что раненых вытаскивали люди, которых ты заранее для этого выделил. Неужели какой-то вольный крестьянин будет смышлёнее старого инвалида?

37
{"b":"982950","o":1}