Литмир - Электронная Библиотека

24 июля 1812 года.

Все суетились. Русские солдаты приходили в себя после боя, многие, пусть и не все, работали, словно бы и не устали. А ведь впереди ещё и ночной переход. Он будет — это уже точно. Спать некогда, ещё и после эмоционального урагана, изнурительного и физически, и морально боя. Богатыри — не мы!

— Немногие вернулись с поля. Не будь на то Господня воля, не отдали б Москвы, — бормотал я себе под нос.

— Что ты про Москву сказал? — Вот же чёрт ушастый…

Капитан подался вперёд, становясь на стремя и словно бы облокачиваясь на коня.

— Ты это брось! До Москвы никто Наполеона не подпустит. Или среди солдат иное мнение бытует? Что говорят? — тут же прицепился командир.

— Нет, ваше высокоблагородие, как же я или кто иной измыслить смеет, что до Москвы француза доведём. На Смоленске и разобьём антихристово воинство, — поспешил я сказать.

Он удовлетворённо хмыкнул и тут же переключился на другие темы.

— Хоронить мёртвых нужно быстро. Оплакивать нет времени, братцы. Собираться тоже…

И говорил же так… участливо. Вот можно было подумать, что гладко стелет, да жёстко спать придётся. Или я слишком разочарован в людях с большими погонами, пусть эполетами, что всех под одно мерило подвожу, и такое… с гнильцой.

А между тем капитан… Да как его зовут хоть? Нужно обязательно узнать. Он всё больше втирался в доверие. Да нет, казался искренним. Мог же проникнуться тем, как мы воевали? Скольких потеряли? Знамя…

— За знамя французского полка… Это подвиг, братцы. Великий… — говорил он.

Но то и дело посматривал в мою сторону. Были, видимо, и адресованные только мне вопросы. Хотя и на Потапыча смотрел. Выбрать не мог, кто же виновник основной всех этих успехов отряда на поле боя.

— Пушки оставляйте здесь, — продолжал капитан. — Я уже распорядился, за ними придут артиллеристы. Там свои орудия они оставляют разломанные, так что коней хватит увезти трофеи. Не вам же, в самом деле, всё это железо на себе до Смоленска тащить. Вы и без того сделали больше, чем от вас требовалось. Берегите себя, братцы. Нам ещё супостата из России изгонять.

Последние слова он произнёс уже тише. Мне даже показалось, что глаза его увлажнились. Капитан быстро отвернулся, словно проверяя, как грузят телеги, но я успел заметить, как он провёл пальцами по переносице.

Солдаты чувствуют, когда к ним обращаются по-человечески. Когда замечают их жертву, признают их подвиг, когда начальник не прячется за уставными словами, а говорит с ними как с людьми, которые только что прошли через ад. Для многих присутствующих такая речь значила едва ли не больше награды. Да, пожалуй, она сама и была наградой. Признанием наших трудов, подвига. И только я, меркантильная скотина, продолжал думать, что хотелось бы получить нечто большее. Например, офицерский чин.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я к капитану, когда тот закончил. — Дозволено ли будет мне немного задержаться? Есть одна задумка, как напоследок устроить неприятелю тройку-другую сюрпризов.

— Где ты так изъясняться учился? Сюрпризов… А ведь знаешь, шельма, что сие значит… — удивился капитан, а я лишь пожал плечами.

Вроде ничего такого и не сказал. Но пусть думает, привыкает к мысли, что я не лапотный, знаю «барские» слова.

Вообще-то первоначально я не собирался спрашивать разрешения. Думал просто сделать задуманное и потом поставить начальство перед фактом. Но раз уж командование сегодня проявило к нам такую благосклонность, решил, что разумнее всё-таки предупредить.

Капитан посмотрел на меня с явным подозрением.

— Платон, ты сегодня ещё не навоевался? — спросил он, покачав головой. — Или тебе непременно нужно, чтобы француз лично к тебе пришёл и попросил больше его не трогать?

Послышались смешки. Такие… явно некоторые думали, что я начинаю терять связь с реальностью и слишком уж демонстрирую рвение, а может, и устроил игры со смертью.

— Не отказался бы, ваше высокоблагородие, чтобы Наполеон прислал мне своих маршалов на поклон, — ответил я. — Но у меня задумка попроще. И людей много не потребуется.

Тишина… Все взоры уставились на капитана.

— И не знаю, что делать с тобой, — говорил он, давя смех. — Вот представляю сию картину… Но то ж маршалы. Это так ты к чинам офицерским относишься? Вовсе без понятия?

— Никак нет, ваше высокоблагородие. Но подчиняюсь вам, всем иным русским офицерам. А французские — они враги.

— Всё так… и не так… Ладно, сопровождай меня, Белявин, — распорядился капитан после короткого раздумья. — По дороге расскажешь, что удумал. А там решим, насколько твоя затея разумна. Только сперва скажи: конь-то твой где? Тот самый жеребец, что генеральскую кобылу успел покрыть? Или думаешь, никто того не заметил?

Егеря засмеялись. Сначала несколько человек, потом остальные. Смех оказался настолько громким и совершенно неуставным, что подобного они, наверное, никогда прежде не позволяли себе в присутствии начальствующей особы. Смеялся и сам капитан, причём так искренне, что даже вытер выступившие слёзы.

— Вот ведь нашёлся кавалер! — продолжал он, всё ещё посмеиваясь. — Как перестанем бегать от французов и соединимся со Второй армией, пришлю конского коновала. Пускай твоего жеребца мерином делает. А то ведь потом не отберёшься от бед, если не уследишь и конь твой покроет не ту кобылу. Генералы, знаешь ли, к таким венчальным обстоятельствам относятся крайне ревниво.

— Ваше высокоблагородие, — попытался я возразить, чувствуя, что сам начинаю улыбаться, — конь ведь не виноват, что генеральская кобыла ему приглянулась.

— Вот именно! — Капитан расхохотался ещё сильнее. — А отвечать придётся тебе. У нас, Белявин, за любовные похождения подчинённых всегда начальство расплачивается! Ты — начальник коня своего любвеохотливого.

Кто-то из егерей прыснул так громко, что остальные снова разразились смехом. И на несколько мгновений поле сражения словно перестало быть полем сражения. Люди смеялись, толкали друг друга локтями, вытирали слёзы. Только потом я заметил, что некоторые плачут уже совсем не от смеха. Один молодой егерь стоял, улыбаясь во весь рот, а по щекам у него текли настоящие слёзы. Он смотрел в сторону берёз, где лежал его товарищ, и никак не мог остановиться.

— Возьми коня Захара, — негромко сказал Линар, когда капитан уже сел в седло и направился между деревьями к артиллерийским позициям. — Твой Буян далече нынче.

Захар…

Имя ударило больнее, чем я ожидал. Я уже знал, что он погиб. Знал ещё тогда, когда увидел, как он падает. Но ведь всегда остаётся какая-то глупая надежда на чудо. Что человек вдруг поднимется. Что рана окажется не смертельной. Что кто-нибудь ошибся. Теперь же Захар лежал под берёзами рядом с остальными, и никакого чуда не произошло.

Может, и не так сильно резало бы мою душу, если бы он погиб, не спасая мне жизнь.

Более того, к двадцати двум погибшим прибавились ещё трое наших раненых. Аглая и остальные санитары сделали всё, что могли. Я не сомневался, что сестра вкладывала в каждую перевязку всю душу, но и этого оказалось недостаточно. Трое умерли уже после боя, когда вокруг наконец перестали свистеть пули и, казалось, самое страшное осталось позади. Теперь их тоже готовили к погребению в одной братской могиле.

Я подошёл к Захарову коню. Животное стояло возле дерева, беспокойно переступая ногами и время от времени поворачивая голову, словно ожидало, что хозяин вот-вот появится. Когда я взялся за повод, конь вскинул морду и попытался отступить. Я погладил его по шее, осторожно провёл ладонью по тёплой шерсти и заговорил тихо, почти шёпотом.

— Ну что ты, хороший. Тихо. Захара больше нет. Понимаешь? Не придёт он. Теперь уж нам с тобой придётся друг к другу привыкать. Пока. После найдётся хозяин.

Конь фыркнул и мотнул головой. Я не знал, понимают ли лошади подобные вещи. Наверное, нет. Но мне почему-то очень хотелось, чтобы эта животина хотя бы немного почувствовала, что произошло. Что человек, который кормил её, чистил, ругался на неё и хлопал по шее после долгого перехода, больше никогда не вернётся.

36
{"b":"982950","o":1}