Но он не обиделся, не слышал, продолжал поучать.
— Вот и не торопись. Французы от тебя уже убежали, бумага никуда не денется. Перо легче держи, не дави на него, будто штыком колешь. И чернил набирай меньше. Не ровён час, господин генерал увидит такое письмо и решит, что ты его кровью неприятельской писал.
Я промолчал и, словно первоклашка, впервые взявший пропись, начал действительно выводить буквы ровнее. Следил, сколько чернил остаётся на заточенном гусином пере, тщательно обтирал излишки о край чернильницы. Рядом лежал другой лист, наполовину исписанный таким красивым почерком, что становилось обидно. Я ведь учился ещё в советской школе и считал собственный почерк вполне приличным, особенно если вспомнить, как редко встречаются мужчины, способные писать разборчиво. Но до местной каллиграфии мне было далеко.
— Не спеши, разогнался, — наставлял Степан, заглядывая через плечо. — Тебя же не на скорость писать поставили. Вот эту букву поправь. А здесь что? Опять чернильная лужа. Господи, да ты так скоро всю бумагу затопишь.
Я уже собирался послать своего неожиданного учителя куда подальше, но вовремя вспомнил, что человек, по сути, помогает. Пришлось смирить гордыню и продолжить работу.
Докладную записку составлял прежде всего о действиях отряда. Умалчивал о конструкции новой пули, зато подробно описал устройство нашего деревянного возвышения, благодаря которому мы получили возможность вести огонь с более удобной позиции и наблюдать за неприятелем на большем расстоянии.
Отдельно остановился на том, как выбирали цели, распределяли стрелков и использовали укрытия. Старался писать без излишнего бахвальства, хотя иногда ловил себя на желании представить всё происходившее чуть более разумным и заранее продуманным, чем оно было в действительности.
Особое внимание уделил трофейным пистолетам. Они позволяли отряду противостоять значительно превосходящим силам неприятеля, особенно в тесноте леса, где после первого выстрела времени на перезарядку могло просто не оказаться. Благодаря дополнительному оружию мы сумели нанести французам потери, значительно превышавшие численность нашего отряда. Конечно, пистолеты сами по себе победы не обеспечивали, но давали лишние секунды, а на войне порой именно они решают, кто останется жив.
Отдельно расписал санитарную службу. То, что благодаря ей больше десятка бойцов получили шанс не только выжить, но и со временем вернуться в строй, я изложил с такими подробностями, что сам удивился собственному красноречию.
Здесь уже не удержался от художественных эпитетов. Хотелось, чтобы человек, читающий доклад, понял: своевременно вынесенный с поля раненый — это не просто спасённая жизнь, а сохранённый солдат, которого не придётся заменять необученным новобранцем. И, что ещё важнее, люди, знающие, что товарищи не бросят их умирать под огнём, воюют совсем иначе.
Ну и отдельно — это представление к наградам. Без указания кому чего вручать — это была бы наглость несусветная — но с описанием действий отдельных егерей, красочным, порой чуть преукрашенным. Авось оценят.
Закончил я, как мне показалось, достаточно быстро. И словно только этого и ждали все остальные, весь арьергард Второй русской армии. Едва я насыпал песка на исписанный лист, стряхнул его и поставил второе перо в чернильницу — первое успел сломать, слишком сильно нажимая, — как снаружи раздались команды строиться и готовиться к выступлению.
Некоторое замешательство всё же случилось. Я наивно спросил Степана:
— А теперь я могу быть свободен?
Тот как раз протирал хрустальные бокалы, стоявшие на другом столе, и посмотрел на меня с таким видом, словно услышал необычайно забавный вопрос.
— А вот этого я не знаю, — ответил он совершенно серьёзно. — Идти — уходи, коли написал всё. А про свою свободу это не ко мне. Я ведь тебя не покупал.
— А я и не продаюсь! — пробурчал я, полагая, что сам слуга крепостной.
Он снова занялся бокалами, будто был барменом за стойкой приличного заведения. Да, генералы даже в походах жили так, что иному крестьянину не хватило бы фантазии представить подобные удобства. Я осторожно сложил листы, убрал их за пазуху и поспешил наружу.
Не вышел — выбежал.
И сразу увидел Тихона, ожидавшего возле шатра. Рядом стоял мой Буян, которого напарник привёл за повод, а сам Тихон держал ещё одного коня.
— Ты что здесь делаешь? — спросил я, хотя ответ был совершенно очевиден.
— Ты же сам перед уходом велел подойти к тебе, — напомнил он, с лёгким укором посмотрев на меня. — Или уже забыл? Я тут стою, как… как… стою.
— Помню, помню, — пробормотал я, забирая повод. — Просто голова после сегодняшнего боя работает через раз. Ваньку давай к нам, Карпа ещё. Сколько есть небольших бочонков с порохом, кабы можно было приторочить к заводным коням. Каждый пусть по одному берёт. И чтобы без лишнего шума.
Тихон посмотрел на меня внимательно, потом медленно усмехнулся.
— Опять задумал какую-нибудь пакость французам? А я-то надеялся, что мы хоть сегодня спокойно поспим.
— Поспим, — пообещал я. — Только сперва сделаем так, чтобы французы спали ещё хуже.
Мне было предельно понятно, какую именно тактику принял на вооружение Барклай-де-Толли. Её можно было назвать тактикой выжженной земли, или скифской. Суть заключалась в том, чтобы отходить, растягивать коммуникации неприятеля и делать всё возможное, чтобы каждый следующий день пребывания французской армии на русской земле обходился ей дороже предыдущего. Вот только, на мой взгляд, делалось всё это пока недостаточно решительно. Наш отряд часто оказывался среди последних русских солдат, покидавших очередной участок земли, и я собирался использовать это обстоятельство.
— Сколько пуль у нас всего осталось? — спросил я, когда мы подъезжали к расположению отряда, уже приготовившегося к походу.
— Всего тридцать две, — ответил Тихон. — Это вместе с твоими. Я пересчитал дважды, чтобы потом не оказалось, будто кто-то себе лишнюю припрятал.
Мало для полноценного боя, но вполне достаточно, чтобы заставить некоторых французов сильно нервничать. А кое-кого — и до смерти.
— Куда это ты собрался? — потребовал Потапыч, когда мы подъехали к расположению отряда.
Судя по голосу, старик уже успел оправиться от недавних переживаний и откровений. Снова смотрел на меня строго, нахмурив брови, и, кажется, собирался устроить очередной воспитательный разговор. Впрочем, теперь в его взгляде появилось что-то новое. Он словно боялся перегнуть палку, хотя сам, наверное, ещё не понимал этого.
— По приказу господина капитана, — ответил я, спешиваясь. — Завтра до обеда должен вас нагнать. А нынче, братцы, пока ещё не ушли, закончите приготовления на оставляемых позициях. Вы уже знаете, что делать. Только помните: ни один человек не должен оставаться здесь после нашего ухода.
Потапыч недовольно засопел.
— Опять твои хитрости? Пороху на них уходит немерено, а будет ли толк — нам доподлинно неизвестно. Ты бы лучше подумал, как людей накормить и дать им поспать. Они сегодня едва живые.
— Подумаю и об этом, — ответил я, оглядывая усталые лица егерей. — Только нынче мы у французов столько пороха набрали, что можем их же добром заставить понервничать. А главное, неприятель должен поверить, будто мы всё ещё здесь. Если он решит, что русские позиции оставлены, то немедленно бросится в погоню. И тогда достанется нашим товарищам, которые сейчас идут по дороге, уставшие после боя.
Люди переглянулись. Несколько молодых егерей посмотрели сначала на Потапыча, потом на меня, явно не понимая, чей приказ теперь следует считать главным. Крёстный отец заметил это, нахмурился ещё сильнее, но всё-таки кивнул.
— Слушайте Белявина, — буркнул он. — Раз капитан дозволил, значит, делайте, что велено. Только без геройства. На сегодня мне и одного героя в семье хватит.
Я невольно усмехнулся. Потапыч тут же отвернулся, словно ничего особенного не сказал, и принялся распоряжаться людьми.