Отряд уходил. Мы, четверо, смотрели ему вслед, пока последние егеря не скрылись между деревьями. Колонна двигалась медленно, с усталой обречённостью людей, которым после тяжёлого боя приказали снова идти. Кто-то прихрамывал, кто-то поддерживал товарища, на телегах лежали раненые. Один из молодых егерей обернулся, поднял руку, и я машинально ответил ему тем же. Почему-то именно этот простой жест заставил меня почувствовать, насколько сильно я привязался к этим людям.
— Опять с вами что-то не так, браты-егеря! — раздался знакомый голос. — Не сидится без дела. Как прознал, что нужон десяток для прикрытия, то вызвался сам.
К нам приближался небольшой отряд казаков. Впереди ехал Авсей, улыбаясь во всю ширину своего немаленького лица. По выражению его физиономии было совершенно невозможно понять, то ли он рад встрече, то ли собирается сейчас обложить меня такими словами, что даже кони покраснеют.
— Авсей объелся щей! — радостно крикнул я, направляя Буяна навстречу предводителю казацкого десятка. — Рад тебя видеть, разбойничья душа! Уговор наш помнишь?
— Помню, чтоб тебе пусто было! — отозвался он, оскалив зубы. — Вот сделаем дело, для которого нас послали, прикроем вас, своих, а потом устроим. Я тебе рожу начищу, Белявин! Уже за одно то, что в подчинение к тебе поставили. Где это видано, чтобы честным казакам какой-то егерь указывал?
Он говорил сердито, но глаза смеялись. Видно было, что встрече рад. Мне и самому неожиданно захотелось устроить с ним рукопашную схватку, проверить, насколько действенна наука, которой я обучал новобранцев, против казаков, славившихся умением драться на кулаках. Причём драться порой весьма подло, если судить по моим представлениям о честном поединке. Впрочем, вполне могло оказаться, что опозорюсь именно я. Поэтому заранее объявлять себя победителем не собирался.
— Ну тогда давай делать дело, — сказал я, когда мы двинулись к оставленным русским позициям. — Французы скоро должны отправить разведку, чтобы убедиться, ушли наши войска или остались. Нужно показать им, что здесь ещё есть кому стрелять. Пусть думают, будто мы удерживаем позиции. Иначе бросятся в погоню, а на марше даже двумя конными полками можно немало бед натворить нашим доблестным богатырям.
— Стало быть, опять будем французов за нос водить? — уточнил Авсей, поправляя шапку. — Это я люблю. Только ты смотри, Белявин, не увлекайся. У меня хлопцы хорошие, а за твои затеи их класть не собираюсь.
— И не придётся, — заверил я. — Постреляем, покажемся и уйдём. Главное, чтобы французы поверили, будто перед ними не несколько упрямых дураков, а целая русская часть. Ну и еще…
— Да мы сами дохлых котов, крыс да собак набрали…
— Зачем? — удивился я и тут же понял. — Колодцы?
— Да! Неча воду пить нашу, — гордо сказал Авсей.
— А я то думаю, чего от тебя так смерди? — пошутил я.
— Так со мной нет дохлятины. Ее отложили… Ты что сказал такое? Это я смердю?
— Смердю… — рассмеялся я. — Не обижайся.
— Что я, девка что ль?
Но видно, что обиделся немного.
— Я рожу тебе все же размалюю, — пробурчал он.
Бывшие русские позиции встретили нас необычной тишиной. Ещё недавно здесь грохотали пушки, кричали раненые, раздавались команды, а теперь ветер шевелил траву на брустверах, и над землёй медленно оседала пороховая гарь. Впереди оставались два орудия, специально выдвинутые так, чтобы неприятель мог их заметить. Раньше артиллерия скрывалась за земляными укреплениями и в углублениях, напоминавших капониры, теперь же пушки стояли почти напоказ.
Орудия, насколько я понимал, были уже непригодны, хотя в чём именно заключалась неисправность, я не знал. На всякий случай запальные отверстия забили гвоздями, чтобы французы не смогли немедленно использовать их против нас. Смотрелись пушки весьма убедительно. Особенно издалека, когда не разберёшь, есть ли возле них расчёты.
— И нельзя вынуть гвозди и стрелять? — спросил я тихо у Карпа.
— Нет, — так же тихо ответил я.
Как не прислушивался Авсей, удовольствия услышать мою неученость я ему не предоставил.
— Вон они, касатики, — произнёс я, заметив движение на противоположной стороне поля.
Не сам, в зрительную, пусть подзорную, трубу. Ее мне почти любезно, почти добровольно и почти что без слов отдал казачий десятник. Вот чего нет у нас. Нужно бы раздобыть. Без оптического прибора сложно планировать и осуществлять те действия, что прямо сейчас мы хотим.
Из-за деревьев показалась небольшая группа всадников, всего человек десять. Они ехали осторожно, временами останавливались и осматривали оставленные укрепления. Это были не кирасиры, с которыми мы уже успели познакомиться, и не наши закадычные «друзья» — польские уланы. Скорее всего, французские гусары. Впрочем, от перемены названия приятнее они мне не становились.
— Подпускаем поближе и работаем, — негромко сказал я, укладываясь за небольшим земляным возвышением. — Без суеты. Каждый выбирает свою цель, после выстрела сразу перезаряжаемся.
Шесть штуцеров, три стрелка и тридцать две пули. Главное — действовать слаженно, не поддаваться азарту и вовремя остановиться.
— Первый мой. Беру офицера, — предупредил я напарников.
Я взял на мушку офицера, ехавшего впереди остальных. Тихон успел почистить мой любимый штуцер, и теперь оружие лежало в руках привычно, почти ласково.
Офицер выдвинулся на полкорпуса вперёд, всем своим видом показывая, что ничего не боится и, вероятно, заключил со смертью договор, согласно которому старуха с косой должна явиться за ним значительно позже. Я же посчитал своим долгом эти договорные отношения расторгнуть.
Нажал на спуск.
Грохнул выстрел. Приклад толкнул плечо, перед глазами вспыхнуло облако порохового дыма, и почти сразу рядом прозвучали ещё два выстрела. Когда дым немного разошёлся, я увидел, что французский офицер уже лежит на земле, а двое всадников спешились и пытаются поднять его. Оба моих напарника тоже не промахнулись. На траве остались ещё два человека, а остальные гусары заметались, не понимая, откуда именно по ним стреляют.
Мы уже перезаряжали штуцера. Я прекрасно отдавал себе отчёт, что работаю сейчас под пристальным наблюдением казаков. Они наверняка заметят, что мы используем что-то необычное, что заряжаем штуцера быстрее привычного и попадаем с расстояния, на котором обычный стрелок мог бы только надеяться на удачу. Но у меня за пазухой уже лежала бумага с описанием новой пули. Теперь оставалось убедить начальство, насколько опасно допустить, чтобы сведения о ней быстро дошли до французов.
Ну и казаки… а почему бы в наш особый отряд не привлечь особых казаков? Они нам нужны. Да и станичники очень гибкие в деле всякого рода диверсий и без напускной… как бы это назвать, кроме идиотизма… цивилизованности и честности на войне.
— Мой крайний справа! — обозначил я следующую цель.
Снова прогремели три выстрела. Ещё двое французов рухнули, третий повалился с коня, но почти сразу зашевелился и попытался подняться. Остальные гусары развернулись и бросились назад, оставив на поле товарищей. В сгущавшихся сумерках результат выглядел почти фантастическим. Позади послышался странный шорох, и я понял, что казаки крестятся.
— Вот ведь нечистая сила, — пробормотал Авсей, не пытаясь скрыть изумления. — Это вы чего такое с ружьями делаете? Я за всю службу не видел, чтобы так били. Белявин, ты случаем не с самим дьяволом договорился?
— Нет, — ответил я, продолжая следить за французами. — С дьяволом дорого. С чертом подписал уговор…
Я поспешил все же добавить. А то недолга еще и обвинят в сговоре с темными силами.
— Мы пока своими силами обходимся без чертей, с Божьей помощью.
— Тогда я бы на месте француза лучше с дьяволом встретился, — заметил один из казаков. — Он хоть, говорят, сначала душу просит. А эти и не спрашивают.
Казаки засмеялись, но смех быстро стих. На поле лежали убитые, а уцелевшие всадники уже скрывались за деревьями.