Литмир - Электронная Библиотека

А я вдруг увидел мать.

Не по-настоящему, конечно. И всё-таки настолько отчётливо, что на мгновение перестал замечать окружающее. Молодая красивая женщина с мягкой улыбкой наклонялась надо мной, поправляла одеяло, что-то ласково говорила.

Потом возникло лицо другого человека — сурового, усталого солдата, который подхватывал мальчишку на руки и смеялся, когда тот пытался ухватить его за усы. Эти воспоминания не принадлежали мне. Я никогда не видел этих людей. И всё же боль от их утраты оказалась такой настоящей, что перехватило дыхание.

Я стоял посреди леса, усеянного под каждым деревом, кустом мёртвыми французами, и плакал о матери, которую никогда не знал. О человеке, который вырастил чужого сына как собственного. О том мальчишке, чью жизнь я занял и который, оказывается, ещё где-то существовал, спрятавшись в самых дальних закоулках сознания. Сейчас он словно проснулся, чтобы в последний раз увидеть своих родителей.

Наверное, будь я менее измучен сражением, сумел бы рассуждать спокойнее. Возможно, нашёл бы нужные слова, помог Потапычу справиться с его многолетней виной. Себе помог бы, ибо эта истерика уже была явным отклонением. Но сейчас у меня не осталось ни сил, ни желания изображать человека, способного всё объяснить и разложить по полочкам. Я просто подошёл к старику и обнял его.

Потапыч вздрогнул. Потом его большие, грубые руки осторожно легли мне на спину. Несколько мгновений он стоял неподвижно, словно боялся, что я передумаю, оттолкну его, потребую никогда больше ко мне не приближаться. А потом прижал к себе так крепко, что у меня хрустнули рёбра.

— Ты и без того был мне дорог, как отец, — произнёс я, с трудом справляясь с голосом. — Только давай договоримся, Потапыч. Не будем больше тревожить память моего батюшки и матушки. Не отнимай у меня того, что осталось от них. Афанасий был моим отцом. Он меня растил, кормил, учил, любил. И я не хочу, чтобы теперь оказалось, будто всё это неправда только потому, что ты рассказал мне о крови.

Старик судорожно кивнул, не отпуская меня.

— Не отниму, сынок. Господом клянусь, не отниму.

— Ты мой крёстный, — продолжил я, чувствуя, как снова сжимается горло. — А значит, тоже отец. Пусть так и остаётся. Только больше не мучай себя тем, чего уже не исправить. Я не знаю, что тогда было между тобой и матушкой. Не знаю, как она сама обо всём думала. Но то, что касается меня…

Я замолчал. Дыхание перехватило, в груди кольнуло так резко, что пришлось на мгновение опереться на плечо старика. Перед глазами поплыли тёмные круги, и мне показалось, что сейчас просто упаду. Потапыч испуганно отстранился, но я удержал его за рукав.

— Я прощаю тебя, — наконец выговорил я. — За то, что ты не был рядом. За то, что молчал столько лет. А матушка… Надеюсь, она тоже сумела простить. И батюшка мой, Афанасий, раз сам позвал тебя в крёстные, наверняка давно всё для себя решил. Только не заставляй меня теперь выбирать между вами. Не смогу.

Потапыч закрыл лицо ладонью. Плечи его затряслись, и я впервые увидел, как плачет человек, которому, казалось, давно уже нечем плакать. Он пытался что-то сказать, но выходило лишь невнятное бормотание. Я снова обнял его и некоторое время просто стоял рядом, чувствуя запах пота, пороха, старой кожи и крови.

А потом наваждение исчезло.

Словно сильный ветер подхватил все эти чужие воспоминания и унёс куда-то далеко, на задворки сознания. Я ещё помнил лицо матери, но уже не мог удержать его отчётливым. Черты расплывались, голос исчезал, а вместе с ним уходила и та невыносимая боль, которая несколько минут назад буквально разрывала меня изнутри. И вдруг стало страшно от другой мысли: возможно, именно сейчас я окончательно потерял последнюю связь с человеком, чьё тело так бесцеремонно занял.

«Прости, друг. Но так нужно,»–мысленно прокричал я в след улетающему сознанию того Платона.

Потапыч первым нарушил молчание. Вытер слёзы грязным рукавом, отчего лицо стало ещё более чумазым, шумно высморкался и вдруг нахмурился.

— Но ты не думай, Платон, что теперь тебе всё дозволено, — произнёс он с неожиданной суровостью. — Это ничего не отменяет. Ты чего, бес окаянный, сегодня раскомандовался? В офицеры метишь поперёк меня? Когда я тебе сказал не лезть в погоню за французскими егерями, ты должен был остановиться. А ты не только сам полез, ещё и людей за собой увлёк!

Я несколько секунд смотрел на него, не веря собственным ушам. Потом почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке.

— Потапыч, ты сейчас серьёзно?

— А что, похоже, будто шуткую? — Старик сердито засопел, хотя глаза всё ещё оставались красными. — Я тебе дело говорю. Если офицера рядом нет, кто за порядок отвечает? Я! А ты у меня, выходит, сам себе генерал! Не бывать такому.

Он отчитывал меня, но как-то вяло. После каждой претензии заглядывал в глаза, словно проверял, не обиделся ли я, не передумал ли прощать. И вот это оказалось, пожалуй, самым неприятным последствием нашего разговора. Старик, который ещё недавно мог без малейших колебаний отвесить порцию трехэтажного мата за, как он считал, глупость, теперь словно боялся собственного права на строгость.

— Командуй, батька! — сказал я и снова обнял его, окончательно смутив. — Я уже и телеги вижу. Грузиться пора. А что до погони за вольтижерами… Ты ведь сам понимаешь, что иначе мы бы тех французов не добили. И вышло же славно.

— Понимаю, — буркнул Потапыч. — Оттого и злюсь. Нельзя же, чтобы всякая твоя дурость непременно удачей кончалась. Привыкнешь ведь!

— Постараюсь в следующий раз совершить какую-нибудь неудачную, — пообещал я.

— Только попробуй, — пригрозил он, и мы оба неожиданно рассмеялись. — Ценою стоит твоя жизнь, жизни братов, ну и эта… слава царя, будь она неладна.

Смех вышел неровным. Потапыч ещё всхлипывал, я чувствовал, как по щекам продолжают течь слёзы, но мы всё равно смеялись. И, наверное, со стороны выглядели двумя совершенно спятившими людьми, которые обнимаются посреди поля, заваленного мертвецами, а потом спорят о воинской дисциплине. Но это нужно прекращать. Тем более, что я уже не только взял себя в руки, но и начинал считать, что такие разговоры неуместны сейчас.

— Тихон! — позвал я, спускаясь с помоста и заметив своего напарника возле сложенных штуцеров. — Собери всё это и тащите к телегам. Только патронные сумки отдельно, чтобы потом не пришлось разбирать всё заново.

Тихон повернулся слишком быстро. Лицо у него было такое сосредоточенное, что я сразу понял: слышал. Если не весь наш с Потапычем разговор, то значительную его часть.

— И ещё, — добавил я, подойдя ближе и понизив голос. — Если хоть слово из того, что сейчас слышал, выйдет за пределы твоей головы, тебе рядом со мной больше не быть. Понял? Еще и тумаков навешаю за болтовню.

Он перестал улыбаться. Взгляд стал серьёзным, даже обиженным.

— Платон, за кого ты меня держишь? — спросил он тихо. — Язык у меня, конечно, без костей, но не до такой же степени, как у Ивана Болагура. Ты бы ещё приказал мне чужую исповедь на базаре выкрикивать.

Я несколько секунд смотрел на него, потом кивнул.

— Ладно. Извини.

— Вот это другое дело, — буркнул Тихон, подхватывая штуцер. — А то сначала человек тебя от смерти прикрывает, потом выясняется, что ему и рот открыть нельзя. Хорошая дружба.

— Тихон… Ты стал много говорить.

— Всё, молчу. Видишь, как хорошо получается? Сам удивляюсь. Молчу ведь. Как рыба об лед. Не говорю ничего. Вот… и сейчас ничего не сказал.

Я невольно улыбнулся. А ведь он действительно многое видел и слышал за последние дни. И наверняка не только он. Уже доходили до меня шепотки, будто я то ли околдован, то ли самим Господом поцелован. Мол, невозможно столько всего сделать в одном сражении, да ещё знамя взять, да французского капитана в плен привести. Солдат, берущий в плен офицера, — это ведь для многих вообще нечто немыслимое.

Я не пресекал подобных разговоров, хотя понимал, что последствия такого отношения могут оказаться далеко не исключительно хорошими. Если люди начнут перекладывать на меня ответственность, решат, что рядом со мной удачу можно хватать за хвост и никакая пуля их не возьмёт, то обязательно перестанут беречь себя. А потом кто-нибудь погибнет только потому, что поверил в моё несуществующее волшебство. Сегодняшние мертвецы были лучшим доказательством того, что никаких чудес я творить не умею.

34
{"b":"982950","o":1}