Литмир - Электронная Библиотека

В какой-то момент я почувствовал, что голова снова начинает мне подчиняться. Правда, делала она это неохотно, будто опасалась, что хозяин сейчас опять потребует от организма невозможного и правильнее было бы окончательно его выключить.

Но я всё-таки заставил себя подняться и включился в работу. Возле помоста и на нем лежало немало французских тел, которые следовало обыскать и забрать у них оружие. Дело неприятное, особенно когда приходилось переворачивать ещё тёплого человека и видеть, что лицо его почти ничем не отличается от лиц наших солдат. Такой же молодой, такой же грязный. Только уже никогда не поднимется.

Но это цена войны — мое и других русских солдат расчеловечивание, чтобы быть злее к врагу. Иначе войны не выигрывают. Гуманизм и сострадание на войне — это слабость, которой непременно воспользуется враг.

У одного офицера, которого я лично отправил к праотцам, нашлись три золотые монеты французской чеканки, стопка русских бумажных ассигнаций и немного серебра. Я без эмоций забрал богатство. По меркам солдата, конечно.

В другое время подобная находка доставила бы мне немало радости. Теперь же я только пересыпал деньги в собственную сумку, даже толком не пересчитав. Сабля покойника тоже оказалась неплохой, но у меня уже висела на ремне сабля того артиллерийского капитана, которого удалось взять в плен, и менять её не хотелось.

Собрал несколько штуцеров, патронные сумки, добротные сапоги. Французы ещё не успели истоптать свою обувь в хлам, а хорошая обувь в походе порой стоила больше золотой монеты.

Егеря сновали туда-сюда, и возле помоста, ставшего своего рода штабом, постепенно вырастали настоящие горы трофеев. Мундиры с мёртвых не снимали, зато сапоги, оружие, ремни, ранцы и съестное шли в дело. Приходилось напоминать себе, что это не мародёрство ради наживы, а необходимость. Завтра, даже скорее сегодня, нам снова придётся идти, стрелять, есть, спать на земле, и всё это потребует вещей, которых армейское начальство далеко не всегда сможет предоставить в достатке. Однако от понимания необходимости занятие приятнее не становилось.

Видимо, все что-то человеческое во мне осталось, что я даже испытываю сострадание к умершему врагу. К умершему!

— Я всё же должен тебе сказать, — неожиданно раздался за спиной голос Потапыча.

Я даже не обернулся. Старик уже который раз подходил ко мне с таким видом, будто собирался объявить о конце света, а потом почему-то передумывал. Сейчас же больше всего меня заботило, чтобы быстрее подошли обозные телеги и нам хватило места для всего награбленного… то есть честно добытого в бою.

— Я должен… эта война жестокая, ты или я можем и Богу душу отдать, а я так и не скажу…

— Потапыч, если ты опять собираешься объяснять, какой я дурень и как неправильно командовал, то самое время, — пробурчал я, наклоняясь над убитым французским вольтижёром. — Только давай покороче. У меня тут сухари хорошие нашлись, а узел с харчами уже полный, ты мешаешь человеку хозяйство поправлять.

Старик не ответил. Я вытащил из французской сумки завёрнутую в тряпицу солонину, осмотрел её и переложил в собственный узел. Потом услышал, как Потапыч тяжело вздохнул. Необычно тяжело. Так вздыхают люди, которые долго несут что-то неподъёмное и наконец решаются опустить ношу на землю.

— Я твой отец, Платон, — сказал он тихо.

Слова до меня дошли не сразу. Я продолжал стоять согнувшись, держа в руке кусок солонины, и пытался понять, что именно услышал. В конце концов, старик не мог быть моим отцом.

Мой настоящий отец остался там, в будущем. Вернее, там осталась его могила, на которой я когда-то стоял, чувствуя примерно такую же беспомощность. Но сейчас речь шла не обо мне. Речь шла о том Платоне, чьё тело я занял, о человеке, от которого, как мне казалось, давно уже ничего не осталось.

И вдруг внутри что-то шевельнулось.

Не мысль. Не воспоминание даже. Скорее боль, которой я никогда прежде не испытывал, но которую почему-то сразу узнал. Сердце забилось так сильно, что я почувствовал удары в горле. Пальцы разжались, солонина упала в траву, перекрашенную в алый кровью убитого француза. Усталость исчезла, уступив место совершенно непонятному страху.

— Как? — только и смог спросить я, медленно выпрямляясь. — Ты видать, сильно утомился.

Потапыч стоял передо мной с опущенной головой. Старый фельдфебель, который ещё недавно мог одним взглядом заставить десяток новобранцев вытянуться по стойке смирно, сейчас словно уменьшился в росте. Его широкие плечи опустились, губы дрожали, а пальцы мяли край шапки с такой силой, будто он хотел разорвать её на части.

— Было у меня с мамкой твоей, — начал он хрипло, не поднимая глаз. — Молодой я тогда был, дурной. Думал, что всё впереди, что успею ещё и исправить, и заслужить прощение. Потом ушёл на турецкую войну. Собирался вернуться, жениться на ней. По службе мне уже позволительно было, да и деньги какие-никакие имелись.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и злое.

— Ты взял её силой? — спросил я, и собственный голос показался мне чужим.

Потапыч поднял голову, но тут же снова опустил глаза. Он долго молчал, и это молчание было страшнее любого ответа.

— Не знаю, как тебе сказать, — наконец выдавил он. — Она меня не гнала. Но и согласия такого, чтобы я теперь мог перед Богом поклясться, не помню. Молодой был, горячий, выпил тогда… Знал же, что отправляют турок бить. Грех на мне, Платон. Как ни поверни, грех.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Хотелось ударить его. Не просто ударить — вцепиться в ворот мундира, встряхнуть, заставить повторить каждое слово и объяснить, какое право он имел поступать так с женщиной, которую я даже не помнил по-настоящему. Не мне хотелось, но ЕМУ. И одновременно где-то глубоко внутри поднималось совершенно иное чувство — детское, отчаянное желание прижаться к этому человеку, услышать, что всё хорошо и что теперь он никуда не уйдёт.

— Продолжай, — произнёс я сквозь зубы.

— В полк по ошибке пришла весть, будто меня убили. А меня турки тяжело ранили, потом долго таскали, латали, как тот прохудившийся мундир. Уже и со службы списать хотели. Пока я обратно выбрался, время прошло. А дружок мой, Афанасий, который в полку оставался, женился на твоей матушке. Она тогда уже давно в тягости была. Он всё знал, Платон. И про меня, и про тебя. Только никогда тебя чужим не считал.

Потапыч сглотнул и провёл грязной ладонью по лицу.

— Когда я вернулся, она на меня даже смотреть не пожелала. И правильно. Я сперва хотел с Афанасием поговорить, всё объяснить, а он сам ко мне вышел. Сказал, чтобы не смел её тревожить. Что она теперь его жена, а ребёнок будет его сыном. Я тогда чуть не подрался с ним. А он стоял и повторял одно: «Ты своё уже сделал. Теперь дай ей жить».

Мне вдруг захотелось рассмеяться. Таким смехом, сквозь слезы, горьким, надрывным. Всё это слишком напоминало сюжет какого-нибудь старого индийского фильма: любовь, война, ложная смерть, возвращение, чужой ребёнок, благородный друг. Не хватало только песен и танцев. Но вместо смеха по щекам неожиданно потекли слёзы. Я даже не сразу понял, что плачу, пока одна из капель не упала на окровавленную французскую сумку.

— А потом? — спросил я едва слышно.

— Потом твоя матушка померла, — ответил Потапыч, и голос его надломился. — Я тогда сам смерти искал. Думал, Господь меня наказывает. А Афанасий… Он ведь сам меня уговорил стать тебе крёстным. Сказал, что коли совесть во мне ещё осталась, так пусть хоть перед Богом за тебя отвечаю. И знаешь, что самое страшное? Он ни разу меня не попрекнул. Ни разу, Платон. Даже когда тяжело ему было одному тебя растить. Святой человек был.

Старик заплакал. Не громко, не навзрыд, а как плачут мужчины, привыкшие терпеть боль и стыдиться собственных слёз. Они просто текли по его морщинистым щекам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Он пытался вытереть их рукавом, сердился на самого себя, отворачивался, но справиться уже не мог.

33
{"b":"982950","o":1}