Да, мы сделали часть их работы.
Но, судя по виду, они выполняли какую-то другую. Возможно, куда более тяжёлую.
— Наконец-то! Хоть кто-то пришёл! Где вас черти носят⁈ — вдруг раздался голос, и из шатра почти выбежал генерал Вистицкий.
По лицу есаула было видно, что сейчас он готов высказать генералу многое. Очень многое. Но тот успел закрыть глаза, сжал кулаки, шумно вдохнул. Мне даже показалось, что я слышу скрип его зубов. Сдержался.
— Чего молчишь? Нашли? — резко спросил Вистицкий, уже не обращая внимания ни на усталость людей, ни на их вид. Ему нужна была информация, и в этом генерала вполне можно было понять.
— Следы нашли, ваше превосходительство, — ответил есаул, вытирая ладонью губы. — А ещё французы с севера заходят. Видели издалека. Дня два им идти, не больше. На Могилёв нацелены.
— Merde, — по-французски выругался генерал и скривился так, будто одновременно жевал кислый лимон и злую луковицу.
Некоторое время он просто смотрел на казаков. Есаул взгляд выдержал и, кажется, даже ждал продолжения разноса. Но Вистицкий неожиданно выдохнул.
— Спаси Христос, братцы, — уже совершенно по-человечески сказал генерал и слегка кивнул. — Вижу, что вымотались.
— Двух лошадей загнали, ваше превосходительство. Кто нам восполнит? — сказал есаул.
— С этим разберемся, — отмахнулся генерал.
После чего заметил меня.
— А это ты, старший унтер-офицер… — произнёс он и прищурился. — Как-то слишком часто ты мне на глаза попадаешься.
— Постараюсь реже, ваше превосходительство, — ответил я, вытянувшись. — Тоже привёз дополнение к сведениям, которые предоставил господин рядовой Линар.
Вистицкий поморщился.
— Господин рядовой… Напомни мне потом, чтобы я лично научил тебя уставу, — пробурчал генерал и уже шагнул к шатру. Потом остановился и бросил через плечо: — И не рядовой он более. Младший унтер-офицер.
Сказал — и скрылся внутри. Вот так. Все на нервах. Я повернулся к Карлу Иерониму и усмехнулся.
— Ну что же, господин младший унтер-офицер, — сказал я по-французски и слегка поклонился. — Того и гляди быстро меня в чинах обойдёте и вновь станете офицером. Того вам и желаю.
Недоумение окружавших нас офицеров достигло уже какого-то совершенно нового уровня. Они только что перешёптывались, обсуждая, что увидели казаки и как теперь изменится обстановка, а теперь снова уставились на меня. И всё же господин я или не господин?
К слову, этот вопрос следовало прежде всего задать самому себе. И постараться сделать всё, чтобы как можно быстрее им действительно стать. Нынешняя ситуация, когда генералы внезапно прислушиваются к старшему унтер-офицеру, была настолько необычной, что долго продолжаться просто не могла.
— Я думаю, нам пора возвращаться в своё расположение, — сказал я уже по-русски, обращаясь к Карлу. — Ибо от нас с вами, к сожалению, больше ничего не зависит.
Один из офицеров, судя по эполетам капитан, который до этого внимательно слушал наш разговор, усмехнулся.
— А то от вас что-либо зависело раньше? — спросил он и с лёгким презрением поднял бровь. — Но на то дозволения не было. Подождать нужно.
Мы оставались. Как дети, брошенные нерадивыми родителями. Не стоит такие образы применять на войне, где каждое решение должно руководствоваться целесообразностью, но никак не эмоциями. И всё же… Без обид каких-либо, без претензий, тем более что и на первое, и на второе всем глубоко безразлично. Констатация факта: одни остаются, чтобы дать другим уйти.
Но хоть в этот раз остаётся куда как больше людей. Сейчас не словно бы штрафной полк сдерживает француза. Весь арьергард готов не сдержать даже, а нанести врагу ощутимый урон.
И чем дольше я смотрел на уходящие колонны, тем сильнее становилось ощущение, что завтра все мои рассуждения о французах, дефиле и грядущем бое придётся проверять уже не словами. Оказался ли я прав — утро покажет.
НО!!! Меня услышали. Как это произошло, до сих пор не особо понятно. Не должно. Я ведь соображения свои высказал Линару, да и сам их везде, где только можно, повторял, скорее всего, для того, чтобы психологически себя очистить. Мол, я старался, сделал что мог. Не услышали? Что ж…
Бойтесь своих желаний — они способны свершаться.
Из шатра то и дело выходили офицеры. Из обрывков их фраз и по озабоченному, нервному виду было понятно…
— Раевскому не позавидуешь, — говорил какой-то полковник другому, генерал-майору.
— Но он покроет себя славой, — парировал генерал.
— Как знать… Весьма сие риск.
Говорили в основном на французском языке, мол, речь элиты, и мы, я, Линар, одетые в солдатские мундиры, не должны были понять, что два офицера перемалывают косточки Раевскому, то ли завидуя ему, что командующий арьергардом имеет шанс проявить себя, то ли сочувствуя, не веря в лучший исход предстоящего сражения.
— Хм… — неожиданно сбоку, когда мы с Линаром вынужденно стояли по стойке смирно и не отсвечивали по причине присутствия высоких чинов, кашлянул некто… — Вот вы, братцы… Говорят, снова навели сумятицы?
— Ваше превосходительство, рады стараться, — гаркнул я.
— Да ты чего кричишь? Уши болят… А ещё и это стояние… Вино… Впрочем… — Денис Васильевич Давыдов посмотрел на нас с улыбкой. — Нешта вы, братцы, часто тут. Заберу я вас себе.
Он усмехнулся и пошёл в шатёр.
Я прислушался.
— А, вот мой былой адъютант! — громко и задорно говорил Багратион, так что его голос разнёсся далеко за пределы шатра. — И на чьём носу неприятель в этот раз? На моём, и мы отобедаем, или на вашем — и нам впору бить в набат?
Все заулыбались, и те полковники с генералами, что стояли неподалёку.
Мне тут вспомнился анекдот, вот ровным счётом как сейчас и прозвучало.
Долго предаваться философии мне, впрочем, не дали. Скоро показался тот самый капитан, которого я всё чаще начинал воспринимать не как стихийное бедствие в офицерском мундире, а всё-таки как непосредственного начальника.
Шёл он быстро, почти бежал, придерживая одной рукой саблю, чтобы та не колотила по ноге, другой на ходу вытирая платком пот со лба. Вид у него был такой, словно минут десять назад он присутствовал при рождении новой войны и теперь торопился сообщить остальным, что ребёнок получился крепкий, злой и уже умеет кусаться.
Французы — не отнять — кусачие. Но ничего, в иной реальности клыки у них оборвали, уверен, что нынче получится не хуже, как бы не лучше. Очень хочется, чтобы моё присутствие в этом времени сыграло свою, исключительно положительную, роль.
— Унтеры! Ко мне! Старших сюда! — гаркнул капитан ещё издали. — В расположение!
Сказав это, он ускакал вперёд, оставляя нас.
— По коням! — усмехнулся я и направился к привязи, где под надсмотром солдат-конюхов находились и наши с Линаром кони, и генеральские.
Так, чтобы наши сильно отличались в худшую сторону, — нет. Напротив, мой Буян мне казался красавчиком.
Кастрировать только его нужно. Чуть пустил меня в седло. Почуял кобылку рядом. За такое ещё прилетит от какого генерала.
— Должным тебе буду! — сказал я конюху, когда тот посетовал, что чуть справился и не допустил «покрытия генеральской кобылки».
Поспешили в своё расположение, неизменно в самый хвост арьергарда. В какой-то момент капитан свернул, словно бы вспомнил что-то так что мы успели раньше его в расположение.
— Снова нами латают дырки, — задумчиво сказал Потапыч, разглаживая ладонью раненую ногу. — Был бы ещё толк в том, что особым отрядом стали. А то воюем больше иных, а как были егерями, так егерями и остались.
— Харчи бы сперва особые дали, — проворчал Захар и пнул сапогом пустую щепку возле костра. — Последнее, что нам привезли, — гнильё одно.
Сказать, что я увидел у егерей особый энтузиазм и желание немедленно броситься в бой, — нет. Но и апатии, страха или нежелания сражаться тоже не было. Настроение было простым: надо — значит, будем. Не надо — тоже неплохо. Зато у некоторых новобранцев я увидел настоящий огонь в глазах. Те ждали первой серьёзной драки почти с нетерпением, ещё не понимая, насколько быстро подобный огонь бывает залит кровью.