Вопрос оставался только один: насколько «стоящее» дело нас действительно ждёт.
— Так, давайте проведём ревизию, — сказал я, поднимаясь и оглядывая людей. — Какие лопаты есть, сколько кирок. Думаю, придётся окапываться. Емельян, ты ещё порох закупал? Сколько у нас его — в бочонках или ещё в чём?
Наш завхоз, до этого спокойно сидевший возле телеги и что-то перебирающий в своём бесконечном хозяйстве, поднял голову.
— Есть в бочонках, — ответил Емельян и почесал бороду. — Только нынче опять станете эти свои… как их… растяжки ставить?
— Тебя никто к этой работе пока не привлекает, — уже заметно раздражаясь, ответил я. — Твоё дело снабжать нас. Порох нужен — значит, даёшь порох.
Емельян насупился, но спорить не стал.
— Будет вам, братцы! — вдруг громко сказал Потапыч, поднялся и обвёл всех таким взглядом, что даже самые недовольные притихли. Старый фельдфебель умел смотреть сразу на десяток людей и каждому создавать ощущение, будто гневается именно на него. — Чего разнылись, словно бабы у пустого корыта?
Захар недовольно повёл усом.
— Да разве ж мы воевать отказываемся? — спросил он и развёл руками. — Да с радостью. Ну харчи последние что нам поставили… Гнильё всё.
Он тут же поймал несколько осуждающих взглядов.
— А чего зыркаете, братцы? — уже раздражённее спросил Захар. — Разве что-то я не так сказал?
— Так не до них к месту, — неожиданно раздался голос Тихона.
Захар повернулся к нему так резко, словно молодой егерь только что плюнул ему под ноги. Медленно поднялся, шагнул вперёд, и стало понятно: ещё немного — начнёт воспитывать того, кто раньше предпочитал помалкивать и делать, что старшие велят.
Наверное, это было и моё воспитание. Тихон вдруг начал иметь собственное мнение.
— Сел! — жёстко приказал я, тоже поднимаясь и невольно оказавшись между ним и Захаром.
Усатый егерь посмотрел на меня тем же тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на Потапыча, явно надеясь увидеть поддержку старого фельдфебеля.
Не увидел.
— Всё, прекращай болтать, — сказал Потапыч, медленно нахмурившись. — Воевать завтра, может, всем придётся. Вот после боя, коли живы будем, тогда и выясните, кто тут самый обиженный.
Захар ещё пару секунд стоял, тяжело дыша через нос. Потом всё-таки сел и сердито отвернулся к костру.
Напряжение не исчезло.
Просто спряталось.
А над лагерем тем временем уже тянулись вечерние команды. Скрипели телеги, снимались с мест полки, вдоль дороги поднималась пыль. Основная армия уходила.
Мы оставались.
И чем дольше я смотрел на уходящие колонны, тем сильнее становилось ощущение, что завтра все мои рассуждения о французах, дефиле и грядущем бое придётся проверять уже не словами.
— Гляди, пожаловали, — пробурчал Захар, указывая на капитана.
— Старшие ко мне! Остальным не толпиться, не на ярмарке! — орал капитан.
Манера у него такая — орать. Нужно всё же свыкнуться, может, после этого и другое отношение появится к капитану.
Мы подошли. Тихон с Игнатом отложили производство пуль. Молодцы, всё правильно — они нам очень пригодятся. Ефим уже улепётывал, так что пятки сверкали. Знаю, что Потапыч требует, дабы парень не отсвечивал, пока мы относительно вольные птицы, перед командованием.
Понятно — старый фельдфебель даёт возможность парню одуматься и в любой момент покинуть армию. А если он станет уже точно официальным вольноопределяющимся, то тут никуда не деться, выбор закончится.
— Бой будет, — сказал капитан без всяких предисловий и посмотрел на нас по очереди. — Вероятнее всего, уже поутру. Французы близко, силы подходят. Да вы сами разведку и наладили, знаете, и разумны, раз не разбежались да не поупивались, а учения ладите да оружие в чистоте держите и без моих указаний на то.
Пусть кричал, но как-то по-человечески в этот раз. А ещё, оказывается, он не только обозначился и ускакал, в курсе наших дел. В целом, не в частности, но в курсе.
— Генерал Раевский получил задачу задержать неприятеля, дать армии время уйти дальше. Позицию выбрали ту самую, о которой ты, Белявин, сегодня язык чесал, — добавил он и недовольно дёрнул щекой, будто ему всё ещё было неприятно признавать, что старший унтер-офицер оказался полезен. — Ещё раз за моей спиной — и ничего тебя не спасёт, даже Устав Ордена, что тебе вручили. Сперва найти меня, опосля… Надо же! Что ты, что Линар… Самому князю докладывали.
Все егеря посмотрели на меня и Линара с уважением, даже с завистью. Может, подумали, что мы ещё в виде благодарности получили какие плюшки? Деньги там, ордена.
— Всё! Это иное. Нынче о бое… — капитан махнул рукой, привлекая к себе, всё ещё гарцующему на коне, внимание.
Весь интерес и ко мне, и к Линару испарился. Бой! Это и радость, и страх. Солдат живёт для боя, он порой как для студента сессия. От сессии до сессии живут солдаты… студенты весело. В нашем случае, нашего отряда с его некоторой вольницей, — почти так. Тренировки изнурительные ведь не в счёт. Главное, что нет гнева и глумления со стороны офицеров.
И вот — экзамен. Сдадим ли его? Ну, чтобы и оставаться с некоторой вольницей. Ведь то, что работает, умные не трогают. А что ломается, то обязательно чинят. И нас могут «починить» так, что мало не покажется.
— Наш отряд будет здесь, на левом краю, — сказал он и ткнул пальцем в грубо нанесённую линию леса. — Перед нами и частично правее станет Третий егерский. В лесу. Их задача — не позволить французам пройти через деревья и выйти на батареи сбоку. Наша задача — помогать, наблюдать глубже и предупреждать всякую попытку обхода. Если начнут серьёзно давить — отходим по приказу вместе с егерями, не изображая из себя спартанцев.
— Кого? — спросил Ванька шёпотом, оказавшись рядом.
— Я тебе потом расскажу, — одними губами, не поворачиваясь и не теряя зрительного контакта с капитаном, сказал я.
— А ежели француз ночью полезет? — спросил Потапыч, медленно приглаживая седые усы.
Капитан посмотрел на него.
— Тогда проклянём французов за дурные манеры и будем драться ночью, — ответил он и устало усмехнулся. — Белявин? Сколь вёрст до неприятеля?
Неожиданно, я даже вздрогнул. Но тут же взял себя в руки и браво отрапортовал:
— От восьми до девяти до передовых позиций неприятеля, ваше высокоблагородие!
— Экий… лихой, — усмехнулся он. — Коли мыслить умеете, понимаете, что поутру. И то неприятель двигаться в ночи будет, иначе никак. Устанет.
— Так и мы не поспим, — пробормотал Захар и тяжело выдохнул.
— Спать будете, — неожиданно резко ответил капитан и ткнул в него пальцем. — По очереди. Кто ночью не поспит, тот утром станет французу подарком. Работы на два-три часа, после распределите караулы и половину людей уложите. Это приказ. И не гневите Бога тем, что вы не последуете ему. Я в ответе за отряд, но у меня и без того хлопот полон рот.
Вот за это я капитана даже мысленно похвалил. Перед боем геройствовать бессонной ночью было одной из тех глупостей, которые потом оплачиваются жизнями.
— Всё! Недосуг. Ваши позиции я показал. Там, если что, иные офицеры подвинут, и я прибуду посмотреть, что да как. Ни с кем в споры не вступать, — сказав это, капитан развернул коня и рванул с места в карьер.
— Шустёр, — пробормотал Потапыч, потом окинул всех взглядом, поднял палку, на которую опирался, и так, как только старики и могут, погрозил всем. — И чтобы мне дисциплина была!
Уже через десять минут лагерь словно перевернули. Ещё недавно егеря сидели возле костров, ругались из-за гнилых харчей и выясняли, кто кому неправильно посмотрел в глаза. Теперь все таскали ящики, проверяли ремни, собирали лопаты, кирки, верёвки, инструменты.
Даже Захар перестал ворчать и первым полез в телегу за шанцевым инструментом. Предстоящий бой удивительным образом вылечил половину внутренних конфликтов: стало ясно, что завтра сердиться друг на друга можно будет только в том случае, если оба доживут до вечера.
До позиции добрались уже ближе к сумеркам. Место я узнал сразу, хотя вечером оно выглядело иначе. Дорога, которую днём осматривали издалека, теперь казалась уже, лес — темнее, а невысокое возвышение за дефиле — неожиданно серьёзным препятствием.