Впереди бежал офицер. Он явно понял нашу задумку и теперь хотел предотвратить катастрофу. А вот почему эту катастрофу не пытались предотвратить те французские офицеры, которые сейчас вели две колонны в нашу сторону, одновременно ослабляя натиск на главные русские силы, опиравшиеся на артиллерийскую заслон, — это был уже большой вопрос. Просто не шли бы на пушки, и всё.
Возможно, просто не видели. Возможно, считали пять потерянных пушек меньшей бедой, чем необходимость продолжать общее наступление. В бою ведь далеко не каждый командир видит поле целиком. Я-то и собственный клочок земли понимал через раз.
— Ванька! Тихон! Успокойте-ка этих шустрых! — приказал я, показав на приближавшуюся группу. — Пальники другим отдайте. И не геройствовать! Сначала офицера, потом тех, кто бежит впереди!
Приказал — и уже не сомневался, что всё будет исполнено в точности и вовремя. Это ощущение оказалось неожиданно приятным. Ещё недавно я должен был объяснять почти каждое своё решение, а теперь достаточно было назвать цель. Тем более что ещё оставались наши отменные пули, и на такой дистанции французам предстояло очень неприятное знакомство с ними.
Выстрелы за спиной ещё звучали, но воспринимались словно эхо чего-то постороннего и далёкого. Я целиком сосредоточился на двух пушках. Если они не сдержат французские колонны, нам будет очень и очень больно. Впрочем, мы всегда могли убежать обратно в лес. Вот только пушки тогда останутся французам, и я потом буду жить с мерзким ощущением, что мог сделать больше, но в последний момент отступил. После Захара мне особенно не хотелось оставлять что-либо недоделанным.
«Может, он всё же выживет? Могут же быть чудеса на свете, чему я главный свидетель», — мелькнула мысль.
Слева, сейчас слева, а от русских позиций, к которым я был лицом, справа, я заметил выдвигающихся ахтырцев. Они уже шли по проторённой дороге вдоль леса, а некоторые всадники пробирались прямо по опушке, пригибаясь под ветвями. Гусары явно устремлялись в нашу сторону.
Две французские колонны, которые уже почти не участвовали в атаке на русскую артиллерию, тоже выдвинулись вперёд метров на двести относительно своих соотечественников. И если лихие ахтырцы успеют, то лучшей цели для них трудно было придумать. Если, конечно, французы прежде не успеют перестроиться в каре.
— Канаты к пушкам! Вот лежат! — приказал я скорее потому, что мне нужно было хоть чем-нибудь занять голову и руки на несколько секунд. — Приготовиться тащить их к лесу сразу после выстрелов!
— Так привязаны уже канаты-то, к лафетам, — удивлённо ответил Карп, показывая на передок. — Только упряжь поднять, людей поставить — и потащим.
Это хорошо. Это даже очень хорошо.
— Карп, на сколько картечь бьёт уверенно? — спросил я и тут же почувствовал себя немного идиотом. Такую матчасть должен знать любой более-менее опытный солдат, а я всё ещё слишком часто обнаруживал пробелы там, где их быть не должно.
Карп посмотрел на французов, потом на пушку и развёл руками.
— Так пора уже, Платон! — ответил он и даже подался к орудию, словно боялся, что мы упустим момент. — Я сперва при артиллеристах служил.
Вот это была новость.
— Так и командуй! — моментально переложил я ответственность на человека, который действительно понимал, что делает. — Теперь ты здесь главный по пушкам. Только французов не жалей!
— С чего бы их жалеть? — удивился Карп.
Он будто вырос на полголовы. Ещё секунду назад обычный, молодой да зелёный егерь, он вдруг совершенно иначе посмотрел на орудие, быстро проверил, куда наведён ствол, что-то подбил там, подкрутил, махнул людям отойти в стороны и сам встал так уверенно, что сомнения исчезли.
— Поджигай, братцы! — радостно приказал он.
Пушка рявкнула так, что у меня заложило уши, хотя я ещё успел открыть рот. От толчка по земле будто прошла короткая дрожь, а густое облако дыма метнулось вперёд и сразу начало подниматься. Ветер быстро рвал его на клочья, и уже через несколько мгновений я увидел результат.
Он оказался ошеломляющим. А противник уже сильно близко, чуть более ста метров. Ещё немного — и они бы стреляли, сметя нас единым залпом, а дальше… Дальше они, эти колонны, отрезали бы путь к отступлению егерям Третьего полка. И всё, мы потеряли бы всех побратимов в зелёных мундирах. Так что не глупо француз воюет, чувствует обстановку.
Я смотрел на результат дел своих и понимал, что сколько ни погибнет, а прямо сейчас речь о десятках, может, и сотне, всё равно мне будет мало вражеской крови.
Картечь не выбирала одного человека. Она врезалась сразу в строй, рвала его, прошивала тех, кто оказался на пути, и французская колонна словно споткнулась всем передним краем. Там, где секунду назад ровно двигались люди, образовалась рваная прореха. Кто-то падал, кто-то метался, несколько человек бросились назад, сталкиваясь с идущими следом. Коса смерти прошлась по строю, оставив после себя кровь, дым и внезапный ужас.
— Перезаряжай! — заорал Карп, и от прежнего весёлого мужика в нём уже ничего не осталось. — Да не так, дубина! Ствол сперва прочистить! Банник сюда! Вот так! Живее, пока они в себя не пришли!
Я в этот процесс больше не лез. Если человек знает дело лучше меня, самое разумное — не мешать ему только потому, что формально командую я. Вместо этого оглянулся назад. Французы, спешившие отбить у нас батарею, явно передумали. После огня Тихона и Ваньки и ещё двух десятков егерей они потеряли не меньше трети людей, развернулись и, описывая широкую дугу, побежали к своим. Причём выбрали не самый удачный путь: справа начиналась сырая низина, и если кто-нибудь из них полезет туда напрямик, вполне может завязнуть.
К моей радости, наши егеря тоже возвращались. Правда, французская пехота успела дать по ним несколько залпов. Возможно, именно эти залпы и заставили наших наконец прекратить погоню, а возможно, кто-то из старших всё-таки сумел их остановить. Несколько человек тащили раненых. Значит, без потерь опять не обошлось.
Но почти сразу моё внимание перетянуло движение впереди. Благодаря отличному зрению я различил всадников в конфедератках. Польские уланы. Вот теперь и французы поняли, что прямо сейчас очистить это поле от распоясавшихся русских егерей и вернуть батарею можно только кавалерией.
— Отставить стрелять! — заорал я, когда повернулся в другую сторону и увидел, что ахтырцы уже на полном скаку летят к двум выдвинувшимся французским колоннам. — Пушки больше не трогать! Берём и откатываем к лесу! Живо!
Почти четыре десятка егерей на удивление быстро и слаженно распределились между орудиями. Одни ухватились за канаты, другие за лафеты и колёса. Сначала пушки двинулись едва заметно, словно сопротивляясь каждому шагу, но потом набрали ход. Всё равно весили эти чугунные дуры столько, что люди тянули их, склонившись почти до земли.
Мы могли не успеть.
От леса нас отделяло метров сто пятьдесят. Смешное расстояние, если идти налегке, и совсем другое, если тащить за собой тяжёлые пушки по изрытой земле. Я уже почти не смотрел, как ахтырцы врезаются в потрёпанные французские колонны. Всё моё внимание было приковано к орудиям и к расстоянию до опушки. Нужно было не прозевать единственный момент, когда придётся махнуть рукой на трофеи и приказать людям спасаться самим.
Ахтырцы пронеслись по переднему краю французской пехоты, рубя тех, кто не успел укрыться за штыками. Но французы оказались не дураками. После первого удара они начали стягиваться плотнее, офицеры орали, солдаты торопливо перестраивались. Ещё немного — и там появятся каре, а тогда весёлой прогулки у гусар уже не получится.
И почти одновременно я снова увидел польских улан. Они приближались. Теперь уже быстро.
Я машинально поискал глазами Линара и только потом вспомнил, что опять отослал его с пленными. Если разобраться, Карл за этот бой набегал больше многих вестовых и сделал немало. Вот только сейчас мне очень хотелось иметь его рядом — хотя бы потому, что он понимал команды с полуслова.