Всю жизнь он прятался под вымышленным именем, чтобы тень осуждённых родителей не протянула к нему руки и не легла чёрным пятном на судьбу его собственных детей. Дед не знал причины ареста, и догадки терзали его до самой старости.
Он часто пересказывал внуку всё, что помнил о своей настоящей семье. Эти тихие разговоры украдкой навсегда отпечатались в сердце Тэ. Заразившись отчаянием деда, впитав тайну, которая слетала с его губ подобно ночному шелесту, мальчик пообещал узнать правду. Старик умер, так и не узнав ответа, но в голове Тэ продолжало звучать эхо прошлого. Загадка настолько захватила юношу, что ему было всё равно, насколько страшным будет ответ: он был готов ко всему.
Всего через пару недель он станет работать военным следователем, а значит, доберётся до закрытых архивов с делами заключённых тюрьмы «Мербут» и узнает, что за преступление совершила его семья и есть ли сейчас на острове его родственники.
Туман рассеялся, открыв чёткие контуры зданий, и Тэ направился в университет собирать вещи. Ему казалось, что с каждым шагом он приближается к своей заветной цели. Вот-вот, совсем скоро он всё узнает.
И эта мысль будоражила его и пьянила.
Часть 2. Белый шум. Глава 1
822 год
Река в этом месте текла широко и лениво. Ветра не было. Зеркальная поверхность местами выгибала линзы, обходя подводные препятствия. Мира сидела под огромной ивой, свесившей свои мягкие длинные ветви к самой воде. Тонкие листья легко касались отражения неба и провожали плывущие мимо облака и стебли аира. Мира опустила руки в прохладную воду, зарылась пальцами в илистый песок и достала перловицу. Тёмная ракушка быстро захлопнула приоткрытую щель. Мокрые боковинки местами были отполированно-гладкими, местами — шершавыми. Мира почесала дугообразные наросты и снова закопала её в ил.
Птицы давно проснулись и наполняли реку и лес вокруг утренним щебетом. Мира тоже встала на рассвете и ушла подальше от своего лагеря — она любила так делать на выездах. Раствориться в шорохах травы, всплесках рыб, журчании ручья, стрекоте насекомых, порывах ветра, молчании облаков. Она знала, что если долго сидеть на одном месте, мир привыкает к тебе и ты становишься таким же невидимым шорохом, всплеском, стрекотом и молчанием. Иногда ей казалось, что ради этих моментов она и стала географом. Мира любила Варийск, но возможность выезжать из города в дикую природу постоянно манила, и она всегда вызывалась участвовать в полевых работах.
Мира подняла с земли трость, немного отошла от берега и с силой вонзила штырь в сухую глинистую почву. Затем, как учил Ранбар, завела пружину и нажала на спуск. Боёк внутри латунного набалдашника глухо хлопнул. Мира наклонилась к окуляру. Но в очередной раз её ждало разочарование, и тяжёлый вздох вырвался из груди. Шторки даже не дёрнулись, стёклышко в глубине глазка осталось ровного серого цвета. На нём не было зелёных отсветов, говорящих о залежах монолита, и даже огненно-жёлтых вспышек, предупреждающих об опасных пустотах. На десятки метров в глубину залегала скучная смесь песка и глины.
За всё время похода Мира ни разу не обнаружила ничего интересного. Правда, пользоваться эхолотом по его прямому назначению она могла лишь изредка, пока не видели другие члены команды. В остальное время прибор служил опорой для ходьбы, под которую и был замаскирован.
Мира вернулась к иве, подняла короткое помповое ружьё и накинула ремень на плечо — встречу с дикими хищниками никто не отменял. Она ещё никогда не пускала в ход оружие и очень надеялась, что делать это так и не придётся. Опираясь на трость, она пошла вверх по течению реки, периодически проверяя структуру земли на аномальные плотности, но эхолот по-прежнему показывал стандартные значения.
Вскоре почва поменялась, став каменистой и покрывшись редеющими пучками трав. Мира остановилась и снова вонзила штырь в твёрдую землю, завела пружину и нажала на спуск. Внутренний боёк ударил по металлу. Но вместо привычного глухого хлопка прибор выдал тонкий и долгий, вибрирующий звук натянутой гигантской струны. По телу побежали неприятные мурашки, Мира содрогнулась, как от озноба, поморщилась и поспешно склонилась к окуляру. Механические шторки не успевали фиксировать цвет, и стёклышко неистово мерцало ярким огненно-зелёным, будто внутри плескалась кислота. Резонанс в приборе был невероятной плотности. Можно было подумать, что под ногами лежал литой булат. Стрелка, указывающая глубину аномалии, не повернулась ни на одно деление, а значит, залегал этот пласт не глубоко в недрах земли, а прямо на поверхности.
Мира отложила трость, упала на колени и, достав из рюкзака лопатку, принялась яростно молотить каменистую почву. Твёрдая поверхность неохотно, но уступала её натиску. Продолбив грунт сантиметров на тридцать, Мира уже была готова сдаться, как вдруг заметила металлический блеск. Отбросив лопатку, она достала питьевую бутылку, стала лить воду и пальцами смывать жидкую грязь с холодного камня.
Перед ней открылась дикая, девственная жила. В трещине серого базальта сверкал кинетолит — самый ценный кристалл в Тагарии. Как и пирит, он образовывал идеально гладкие кубы и додекаэдры. Но кинетолит был фиолетово-зелёного цвета, а на его поверхности переливались ярко-белые искры, будто этот кусок камня навсегда поглотил снег. Раньше Мира видела его только на фотографиях в учебниках по минералогии и много раз слышала о нём от отца, который добывал кинетолит в шахтах Мербута. Она мигом представила радость Ранбара от новости о том, что эхолот работает, и улыбнулась. Он сделал это! Её сводный брат, лучший друг и талантливый механик изобрёл устройство, позволяющее без лишних хлопот обнаруживать такой ценный природный ресурс. По компактности и глубине исследования оно в разы превосходило обычные геологические приборы.
Мира не пыталась отколоть кусок — это был самый плотный и прочный минерал на земле. Засыпав жилу слоем грунта и камней, она достала измятый коричневый полевой блокнот и открыла начерченную графитовым карандашом карту рельефа. Быстро дорисовала местность к предыдущему участку и уже собиралась поставить значок кинетолита, как рука вдруг зависла над рисунком. Хотя раньше ей не приходилось чертить этот символ, она прекрасно помнила его по учебникам. Но что-то внутри останавливало её. Немного подумав, Мира нарисовала маленькую трость — условный значок, смысл которого никто, кроме неё, не сможет понять. Быстро собрав разбросанные вещи, она побежала обратно в лагерь.
Мира выскочила из автобуса и, крепко сжимая дорожную сумку в одной руке и опираясь на трость другой, пружинисто зашагала по извилистой улочке. Крики чаек становились всё громче и ближе, она завернула за угол и наконец-то увидела их двухэтажный кирпичный дом, выходящий окнами гостиной на портовый берег. За те двадцать лет, что она жила здесь, отец перестраивал его трижды, пока окончательно не разделил на два мира. Снизу за тяжёлыми воротами, с двух сторон выходящих на противоположные улицы, гремел и пах железом отцовский гараж-мастерская. Ковыр пропадал здесь всякий раз, когда возвращался в город. Он ремонтировал машины, моторы лодок да и вообще любую технику, которую ему приносили. Несмотря на то, что после жуткой аварии на острове Мербут мама была против его работы в шахтах, он продолжал туда ездить. Его объявили героем, повысили до коменданта технической службы и платили столько, сколько в своём гараже он никогда бы не выручил. Переводиться на безопасную должность в городе отец тоже не хотел и, насколько знала Мира, даже не пытался.
На втором этаже, куда прямо из гаража вела кованая лестница, хозяйничала мама. Там были кухня-столовая, ванная и три спальни: родительская, Миры и комната братьев. Старший из них, Астам, давно женился и съехал. Он обожал цифры и математику и работал в бухгалтерии товарного склада.
Младший брат, Ранбар, как и Мира, всё ещё жил с родителями. С детства наблюдая за отцом, унаследовав от него те же способности к физике, он с головой ушёл в изучение механизмов и, фактически, поселился в мастерской, проводя там всё свободное от школы время. Мать, ругаясь и вздыхая, носила в гараж еду, потому что в столовой он тоже не появлялся. Казалось, что кроме шпонок, муфт и шестерёнок его не интересовало в этой жизни вообще ничего. Он был замкнутым ребёнком, и до тринадцати лет для Миры его будто не существовало, хотя жили они под одной крышей.