Всё изменилось, когда она случайно увидела, как брат запускает со двора к причалу самоходную кастрюлю, полную рыбьих голов. На полпути тонкие ноги посудины споткнулись о булыжник, и она завалилась на бок, брыкаясь и раскидывая вокруг себя вонючие скользкие головы. Выяснилось, что Ранбар всего лишь хотел вынести мусор. И он его вынес, но после того, как собрал всё обратно и донёс кастрюлю к бакам уже на своих собственных ногах.
С того дня Мира повадилась часами зависать рядом с ним в гараже. Механизмы, которые он мастерил, будучи подростком, не приносили никакой пользы, зато они шагали, стучали, крутились, прыгали и звенели. А порой могли даже выбить соседское окно или устроить маленький пожар. Мира абсолютно ничего не понимала в их устройстве, но поделки брата приводили её в восторг. К тому же он был старше всего на два года, и они смогли найти общий язык. А Ранбару нравился неподдельный интерес сестры к его творениям. Она над ним не смеялась. И не говорила, что изобретения — это зло.
Повзрослев, Ранбар по примеру отца выучился на мастера по ремонту и обслуживанию техники, но ездить на Мербут Ковыр ему категорически запретил, поэтому брат нашёл место на металлургическом заводе в Варийске. После работы и в выходные он по-прежнему засиживался допоздна в гараже, то рисуя чертежи и схемы, то копаясь в деталях, то помогая отцу в починке машин. Теперь он мастерил не просто забавные безделушки, а пытался создать то, что принесло бы пользу другим. Но мать с Астамом с неохотой испытывали его приборы, а отец всегда хмурил брови и сердито качал головой. Всё чаще звучали лекции об опасности его увлечения, и Ранбар стал по возможности скрывать от родителей свои новые изобретения.
Мира вошла в открытую дверь гаража, и в нос ударил резкий знакомый запах, который она часто вспоминала в двухмесячной командировке. Она положила дорожную сумку на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, аккуратно прислонила рядом трость и, на ходу снимая рюкзак, тихо прошла в дальний угол мастерской, где за своим столом склонился Ранбар. Радио негромко играло ритмичную мелодию без слов — он всегда включал эту волну, говоря, что она помогает думать. Будто от этих размеренных фоновых звуков внутри у него включался собственный двигатель, и чем быстрее была мелодия, тем быстрее работали мысли. В такие моменты он так погружался в процесс, что, кроме музыки, не слышал ничего вокруг и замечал людей, только когда те подходили к нему вплотную.
С потолка размеренно, белым шумом гудел вентилятор, чуть тормоша на стене бумажные плакаты с яркими автомобилями, наглядные картинки с правилами техники безопасности и загадочные схемы устройства механических узлов. Над плакатами висела красно-белая жестяная вывеска «Автомастерская на Пристанской». В остальных местах, куда ни брось взгляд, к стенам были прикручены стеллажи со всевозможными инструментами, деталями, шинами, канистрами, разным полезным хламом и засаленными от постоянного пользования справочниками и руководствами. В центре, ожидая ремонта, по-королевски возвышался синий Мираж. Свет прожектора падал на чертежи Ранбара, и тот задумчиво на них смотрел, неровно постукивая по столу пальцами, будто пианист, подбирающий нужную мелодию.
— Чем занимаешься? — спросила из-за его плеча Мира, и Ранбар резко повернулся.
Он был очень похож на отца: и широкими скулами с напряжённым изгибом рта, и коренастой фигурой, и жилистыми руками. Только глаза были голубыми, как у матери, а в светло-каштановых волосах лишь на солнце играли медные отсветы.
— Привет, — улыбнулся Ранбар.
Мире так захотелось его крепко обнять, но она сдержалась, словно это было неловко или стыдно, хотя ещё несколько лет назад совершенно спокойно обнимала его при встрече. А теперь между ними постоянно чувствовалось напряжение, двусмысленность и недосказанность. И это ужасно её раздражало.
— Я так соскучилась, — всё же сказала Мира, немного тихо.
Она замолчала, не сводя с него глаз. Потом тряхнула головой и, чтобы заглушить повисшую тишину, быстро заговорила, перескакивая с одной мысли на другую и активно жестикулируя:
— Этот выезд выжал из меня все силы! Ваник решил, что, несмотря на внезапные ливни, мы должны их переждать, столько, сколько надо будет, лишь бы доделать Бетриш. Мол, второй раз ехать туда он не хочет, и я, в общем-то, с ним согласна — очень тяжёлый участок, я все ноги отбила об острые камни. Глянь на мои сапоги! Видишь? Им кранты! Я устала там как никогда. И в довершение всего мы наткнулись на огромный карстовый оползень. Пришлось его обходить и, само собой, подробно описывать, у меня под это дело целый блокнот ушёл, представляешь, сколько писанины? Сроду оползней в Бетрише не бывало. Ну, либо наши геологи их там никогда не фиксировали. Хотя неподалёку мы зашли в деревушку, и местные тоже сказали, что оползней никогда не видели. Хорошо, что обошлось без жертв. А тут мы — геопартия! Ну что ж, повезло так повезло, — развела руками Мира, картинно улыбаясь. — Так что район стал потенциально опасным, теперь уже понятно, что дорогу будут прокладывать в другом месте. Лично я выбрала бы третий вариант маршрута — у Волчьей Межи, там и перепады высот небольшие, и переход реки будет узкий.
Ранбар молча улыбался, слушая этот словесный поток. Мира перевела дыхание и продолжила:
— И вот, когда мы наконец-то вернулись в Варийск и я думала, что вот-вот вас увижу, автобус застрял в пробке. Оказалось, повылезали эти чёртовы забастовщики и перекрыли улицы! Из-за них я добиралась с вокзала целую вечность!
— Что-то новенькое? — нахмурился Ранбар.
— Да нет, всё то же. То ли реформаторы, то ли цензурщики. Перекрыли Ткацкую и Сенную, может, какую-то ещё. В основном кричали: «Долой Левахина!», так что кто угодно мог быть. — Мира хохотнула и уселась на стопку шин, которая часто служила ей стулом. — Да чёрт с ними со всеми! Ничего не хочешь спросить?
— Трость?
— Трость! Она работает, Ранбар! — Мира наклонилась к нему и перешла на громкий шёпот. — Сначала я ничего не могла найти — просто серая геомасса, плотностью от тысячи до двух максимум. Я думала, что вернусь ни с чем и придётся каким-то образом уговаривать отца взять эхолот на шахты, но потом... — Мира достала из рюкзака блокнот и быстро пролистала до нужной страницы. — Смотри. Вот здесь, у Юзурки, видишь? Это я сама значок придумала. Там кинетолитовая жила, я раскопала её и своими глазами видела. Не знаю, как далеко в стороны уходит, не проверяла, некогда было. Да это и неважно. Главное, что трость работает, Ранбар! — снова повторила она, глядя в глаза брату.
Он помолчал, переводя взгляд с неё на карту и обратно. Потом взъерошил волосы и наконец произнёс:
— Я подам на патент.
— Я знала, что ты так скажешь, — ответила Мира и, тяжело вздохнув, добавила: — Но есть одна проблема... Вернее, две.
— Какие?
— Понимаешь... Не знаю, поймёшь ли... Я не хочу, чтобы в этом месте начали вести добычу кинетолита, да и вообще чего угодно. Я даже не хочу, чтобы там строили дорогу. Просто... ощущение, что никого, кроме меня, там не было. И эта жила, словно живая... Я не хочу, чтобы её убили...
— Поэтому ты поставила на карте выдуманный значок? Чтобы не убили камни? — улыбнулся Ранбар.
— Да. И не только камни. Всё вокруг. Я не хочу, чтобы трогали это место.
— Не переживай. Я скажу, что эхолот проверяли на Мербуте. А вторая проблема?
Мира вздохнула ещё тяжелее и посмотрела ему в глаза.
— Я боюсь за тебя, Ранбар. Это будет уже пятая заявка. Нет-нет, я понимаю, ты объяснял, что здесь чистая механика, — замахала она руками, не давая ему вставить слово, — и я сама думаю, что она должна пройти экспертизу. Разве они откажутся от пользы для военной промышленности? И я тоже хочу, очень хочу, чтобы твои изобретения приняли. Но мне страшно, Ранбар. Ты же помнишь о Тине Васильковой.
— Это выдумки.
— А я не уверена. Конечно, могло случиться всё что угодно, но её так и не нашли. Ты уже не игрушки делаешь, Ранбар. Твои приборы всё серьёзнее и... опаснее.