— Нет... Только не ты! — Он замотал головой и откинулся на спинку стула, недоверчиво глядя на неё.
— Прости. Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я не думаю, что твои изобретения опасны как таковые. Я боюсь, что они опасны для тебя.
— Закон не запрещает использовать чистую механику и подавать заявления на патенты.
— Да, я помню.
Ранбар открыл ящик стола и достал несколько затёртых брошюр.
— Это — Гражданский кодекс Тагарии в части, устанавливающей патентоспособность изобретения, а это — административные регламенты Патентного бюро Технадзора. Я всё изучил. Даже электричество можно использовать, но ограниченно, и это, конечно, сразу снизит вероятность прохождения экспертизы. Но это не противозаконно, Мира. Я не делаю абсолютно ничего противозаконного.
— Да...
— К тому же ты сама сказала, что эхолот послужит военной отрасли, а для неё у нас поблажек гораздо больше.
— Но правительство в целом настроено против таких, как ты. При удобном случае они объявят тебя диссидентом. Такое уже было, и не раз.
Ранбар вздохнул.
— Да я и есть диссидент, Мира. Я просто не могу по-другому. Я не согласен со всей этой чушью про сингулярность. Вернее, не так. Я думаю, эволюция человека в том и состоит, чтобы превзойти природу. Муравья никто не объявляет преступником из-за того, что тот благодаря своим умениям строит муравейник.
— Муравьи не нарушают экосистему. Хотя они, конечно, меняют под собой структуру почвы, разводят тлю и уничтожают других насекомых... Но это не то.
— Да плевать на муравьёв! Ну, уж к бобрам придираться не станешь? Вспомни свой любимый «Бобровый пруд». Их плотины перекрывают ручьи, и вода затапливает гектары леса. Гибнут вековые деревья, а животным, которые жили там, приходится уходить. Но на этом месте возникает другая жизнь. Получается, что они создают искусственные сооружения, которые перестраивают экосистему, меняют природу. Так?
— Не в таких масштабах, как может повлиять человек.
— Да. Потому что человек умнее. И масштабы его деятельности больше.
— То есть ты согласен на то, что люди рано или поздно разрушат весь мир?
— Я не верю в это. Мир изменится и, возможно, сильно. Но он не будет разрушен. Он просто станет другим.
— Как бобровый пруд?
— Как бобровый пруд.
Мира невольно улыбнулась. Ранбар говорил об их детской книжке, в которой художник яркой гуашью изобразил историю о том, как на обмелевшую лесную речку пришёл бобр и превратил её в озеро, полное новой жизни.
— Человек, как и другие животные, и есть природа. И это природа меняет сама себя. Природа сама создаёт технологии и идёт к так называемой сингулярности. «Грань жизни», которой всех пугают, — всего лишь очередной виток эволюции и не более того.
Ранбар говорил так уверенно, чеканя слова, что было понятно — ничей страх не остановит его.
— Кстати, раз уж на то пошло, — снова заговорил он, — я недавно узнал об новых подпольщиках. Называются — «Новая эра». Они за отмену технологического надзора и за выход Тагарии из Союза Неолуддитов. Насколько я понял, движение пока малочисленное, но кто знает, во что это выльется. И если у них выйдет хотя бы смягчить действующие правила, будет уже хорошо. Развитие нельзя останавливать, это ненормально. Это противоестественно. Это противоречит самой сути жизни. Надеюсь, сто лет караевского безумия наконец-то закончатся.
Глаза Ранбара горели надеждой.
— Ты стал участником этой «Эры»? — с тревогой в голосе спросила Мира.
— Нет. И вряд ли я к ним вступлю, у меня просто нет времени, — усмехнулся он, махнув рукой на чертежи. — Тем более ты ведь знаешь, я не люблю шумные сборища.
Мира молчала. Она не знала, что ещё сказать, как возразить, переубедить. И не знала, надо ли это делать. Для Ранбара всё это было очень важно, жизненно необходимо, и доводы его были вполне обоснованными. А её страх в большей степени был вызван разговорами родителей.
Она продолжала молча сидеть, глядя в пустоту. Ранбар встал и потянул её за руку.
— Иди, я тебя обниму. Я тоже соскучился.
Он прижал Миру к себе, и она уткнулась носом в его плечо. Его рубашка пахла гаражом, мускусом и хвойным мылом — ей нравился этот запах.
— Ты главное не переживай, ладно? — Тёплое дыхание коснулось её уха, и Мира закрыла глаза. — Тебе нельзя переживать. Хорошо?
— Хорошо, — эхом отозвалась она.
— Выпей своё лекарство. Обязательно. Слышишь?
Мира еле заметно кивнула.
— Всё будет хорошо, вот увидишь...
Ранбар обнял её крепче и несколько раз поцеловал в висок. А потом Мира подняла к нему лицо, и он поцеловал её в губы.
Вечером она не могла уснуть, хотя завтра надо было рано вставать, ехать на работу и писать отчёт о командировке. Она всё вспоминала Ранбара, его запах, руки и губы. Он отпустил её, когда услышал, как в гараж входит отец. Мира даже не смогла понять, сколько времени это продолжалось. А теперь тело и мысли горели, не давая спать и думать о чём-то ещё.
У неё раньше были отношения, самые длительные из которых продержались целых три года. Мать тогда даже начала строить планы о будущей свадьбе, но Мира знала, что ничего не выйдет. Ничего и не вышло. Она просто приятно проводила время, и не более того. Видимо, с Мирой было что-то не так — с другими мужчинами не складывалось вообще. Она их попросту боялась.
У Ранбара тоже была девушка, но он никогда не приводил её домой и мало о ней рассказывал. Они встречались несколько лет, а когда расстались, мать стала попрекать младшего сына, что тому пора вылезти из гаража и жениться. И не водить носом, а соглашаться на ту, которая вытерпит его нелюдимость и одержимость железками. На что Ранбар ответил, что никогда не женится, а если и женится, то уж скорее на Мире. Все тогда посмеялись. А Мира первый раз посмотрела на него другими глазами. Случайно брошенная шутка вышла из-под контроля. Больше ни о каких его женщинах, даже если они и были, Мира не знала.
Ей послышалось движение в коридоре, и она тихо встала с кровати. Дверь открылась, и в спальню вошёл Ранбар. Мире больше не надо было вспоминать его запах, руки и губы — всё это было здесь и сейчас, и гораздо больше, чем днём. Ранбар принадлежал ей целиком.
День, когда Ранбар выключил радио и поднялся из мастерской на кухню, удивил всех, даже Миру. Отец только вернулся из шахт, но раньше это никогда не служило поводом для совместного ужина. Женщины ещё не разложили горячее по тарелкам, как он заявил, что у него есть девушка. Родители издали радостные возгласы, а Мира вцепилась в стол, чтобы не упасть, и медленно села, боясь услышать продолжение. Ранбар устал скрывать правду и выложил родителям всё как есть. Ужин прошёл в таком глубоком молчании, что Мире казалось, всем было слышно, как громко стучит её сердце.
— Я догадывалась, — неделю спустя произнесла Вариша Трезак. — Как ни спущусь вниз, у вас такие лица...
Отец же так и не обронил ни слова, никак не прокомментировав ситуацию.
Следующие две недели в доме стоял запах валерьянки. Мира сидела на диване, поджав под себя ноги, и выслушивала очередную порцию причитаний матери, которая возилась на кухне, попутно не забывая ругать дочь. Мира тупо смотрела вдаль, сквозь окно, на чаек, парящих в воздушных потоках хмурого осеннего неба, на покачивающиеся мачты причаленных лодок. Она устала от этих разговоров. Нельзя было сказать, что мать была сильно против её отношений с Ранбаром. Однако Варишу очень заботило, что скажут люди.
Иногда Мира ловила на себе задумчивые взгляды отца, но так и не смогла понять, как он относится к их связи. А мать непрестанно твердила про друзей, знакомых и соседей. Перечисляя по очереди всех и каждого, она придумывала от их имени домыслы и пересуды. В такие моменты Мире хотелось напомнить, что, вообще-то, ей двадцать пять лет и она вправе сама решать, с кем спать. Хоть с чёртом лысым! Плевать ей на чужое мнение! К тому же Ранбар ей брат только по документам, и все прекрасно это знают. А кто не знает, тот и так понимает — черноволосая и смуглая Мира отличалась от всех в семье, как чугунок от самоваров. Но если Варишу так сильно заботят условности, то Мира согласна официально отказаться от удочерения. Она не знала, где и как это делается и делается ли такое вообще, но готова была написать любое заявление в любую службу. Мира уже хотела открыть рот и сказать всё, что у неё накипело, как в голову пришла другая мысль.