Она на мгновение замолкает.
— Давно ты была дома?
— Давненько. — Обхожу её, чтобы проверить линию заднего шва. — Всё в порядке. Доберусь ещё.
— Сейчас там только вы с матерью?
Знаю, что вопрос совершенно обычный, что Нелль просто спрашивает — то ли из любопытства, то ли чтобы поддержать разговор, — но всё же плечи напрягаются. Прежде чем ответить, записываю последнюю мерку.
— Да. С тех пор как умерли отец и сестра. — Голос держу ровным: теперь это факт, уже пять лет как факт, и я научилась произносить его без обиняков. — С тех пор я за ней ухаживаю. У нас есть друг семьи, Гибсон, он помогает, уже много лет с нами, но забота о ней лежит на мне.
— А что с ней? — спрашивает Нелль. И снова она не грубит, просто говорит прямо.
Думаю, как ответить.
— Мы толком не знаем. Её разум уходит куда-то ещё. Началось примерно через год после их смерти. Сначала с ней всё было хорошо, или казалось, что хорошо, а потом она просто стала уплывать. В какие-то дни точно знает, где она и кто я, совершенно как прежде. В другие не знает, какой сейчас год. Иногда называет меня именем сестры. — Медленно сматываю сантиметровую ленту. — Я перестала её поправлять. Думаю, так лучше.
Нелль отворачивается от окна. Не говорит, как большинство: «Мне так жаль», — за что я благодарна больше, чем могу объяснить. Просто некоторое время смотрит прямо на меня, а потом спрашивает:
— Кто-нибудь выяснил, отчего это?
— Толком нет. Целители — знаешь, у нас на острове есть целители — говорят, иногда от горя, когда начинается так рано. Что разум находит способ уйти туда, где нет боли. — Убираю ленту в карман юбки. — Думаю, при их смерти она увидела слишком много. Думаю, в ней что-то сломалось и так и не срослось до конца.
— История не такая уж редкая, по крайней мере, я слышала, — говорит Нелль, и в голосе появляется что-то более тихое, осторожное, чем обычно: так бывает, когда что-то задевает её сильнее, чем ей хотелось бы. Она подходит к столу и ровняет стопку бумаг, которую ровнять не нужно.
— Меня удочерили, — продолжает она. — Вырастили здесь, в Сольяно, мои родители, хорошие люди. — Пауза. — О своём отце я знаю. Родном отце. Знаю его имя и знаю о нём достаточно, чтобы понимать: к лучшему, что меня вырастил не он. — Произносит бесстрастно. — Некоторые двери лучше не открывать.
Я киваю, не зная, что сказать. Думаю, в подобных случаях говорить и нечего. Иногда просто хочется, чтобы тебя выслушали, вместо того чтобы утешать банальностями или пытаться решить проблему.
Мы возвращаемся к платью, выясняем оставшиеся подробности — плотность кружева, цвет атласа, к какому сроку она достанет ткань, — потом я сворачиваю записи, убираю их, и на этом всё.
В коридоре нахожу База у настенного светильника напротив двери Нелль. Он хмурится, сосредоточенно его рассматривая, словно только что решил, что фитилём нужно заняться, хотя заняться им ему совершенно нечем.
За моей спиной в дверях появляется Нелль.
Увидев его, она кривит уголок рта.
— Не можете выпустить её из виду, да? — замечает она несколько самодовольно.
Баз открывает рот, закрывает и ничего не говорит.
Нелль ещё раз смотрит с одного на другого с той же сдержанной полуулыбкой и закрывает дверь.
Мы спускаемся в мою комнату, и, когда я снова сажусь на кровать, разговор о маме уже лежит тяжестью на душе.
Баз садится рядом и вглядывается в моё лицо.
— Что случилось? — спрашивает он.
— Ничего. — Смотрю на свои руки.
— Что-то случилось, — говорит он. Я молчу, и он наклоняется, двумя пальцами приподнимает мне подбородок ровно настолько, чтобы пришлось на него посмотреть. — Расскажи.
Трудно отказать ему такому.
— Я чувствую себя виноватой, — говорю я не сразу. — За то, что не еду домой к маме. За то, что застряла здесь, не могу видеться с ней достаточно часто и знаю, что Гибсон справляется, что она, наверное, в порядке, но ведь я этого на самом деле не знаю? И меня так захватило всё это, что до этой минуты я не позволяла себе толком об этом подумать.
— Знаю, каково это, — тихо говорит он, и я понимаю, что он о Роэне. — Отвлекаться бывает прекрасно, но, когда это заканчивается, может ударить так сильно, что с ног собьёт.
— Просто кажется, что я должна быть там, — говорю я. — Она не всегда помнит, кто я, но знает, что есть кто-то, кто возвращается домой, и порой этого достаточно. А я не возвращаюсь и так за неё боюсь. Мне её так жалко, сидит там и…
— Поедем в следующие выходные, — быстро говорит он.
Смотрю на него.
— Школа…
— Школа, — криво усмехается он. — Ты о Карантисе, который вчера застал нас, когда мы рылись в его кабинете, и решил ничего с этим не делать и который, вполне возможно, заказал моё убийство? Об этой школе? Мне, по правде говоря, уже плевать, что они думают.
Что-то в груди отпускает.
— Ты правда поехал бы со мной?
— Да. Поехал бы.
— Мама не… с ней не всегда легко. То, какая она, может сбить с толку. С ней было трудно и до болезни.
— Я понял, — отвечает он. — И всё-таки хотел бы поехать.
Смотрю на него, потом на окно и тёмно-красное небо за ним: Кровотечение достигло позднеосеннего накала.
— Я единственная, кто у неё остался, — говорю я скорее окну, чем ему. — Знаю, она потеряла бы и меня, если бы не… не будь её, меня бы здесь не было. Но она не дала мне спасти их, и я так до конца и не…
Умолкаю, тру губы друг о друга.
— Она не дала тебе их спасти…
— Когда чума пришла в Фернхоллоу, я была там. Чувствовала её в воздухе, в земле, как чувствуешь бурю до её прихода. Знала, что с отцом и Мореной что-то не так, прежде чем они сами поняли. — Вдавливаю ноготь большого пальца в ладонь, лишь бы ощутить что-то другое. — Я пыталась до них дотянуться. Уже тогда умела, просто ещё недостаточно знала, чтобы всё сделать правильно, но пыталась. А мама подняла защитные чары, и я налетела на них, не смогла пробиться. — Вдыхаю. — Единственное по-настоящему ведьмовское, что она когда-либо сделала. Она держала чары, пока они умирали. Держала, чтобы я не смогла перейти, а я смотрела. Мне оставалось только смотреть, смотреть, как они держатся за руки, корчатся на земле и испускают последние страшные вздохи…
Слова отказывают мне, я большими глотками хватаю воздух, пытаясь продышаться. Баз кладёт ладонь мне на спину, успокаивающе гладит кругами.
— И она спасла мне жизнь, а её собственная сломалась, и я не могу злиться, потому что она была права, а они всё равно умерли.
В комнате слишком тихо. Прижимаю основание ладони к глазу, потому что плакать из-за этого не стану, хотя уже немного плачу — теми слезами, которые приходят без предупреждения, когда произнесёшь вслух то, что долго носила в себе.
Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь: лоб прижат к его челюсти, рука обнимает меня за плечи. Так и сидим, пока самое тяжёлое не проходит.
Через некоторое время он отстраняется и смотрит на меня, поднимает обе руки и медленно, бережно стирает слёзы с лица большими пальцами — с одной стороны, потом с другой. Я смотрю на него, он на меня, и в комнате всё замирает. Даже связующая нить словно успокаивается.
Его большие пальцы по-прежнему лежат у меня на лице. Никто из нас не шевелится.
Он меня поцелует?
Или это я сейчас поцелую его?
И тут он с отвращением морщит нос.
— Что, — спрашивает Баз, хмурясь, — это за запах?
Я ощущаю его сразу после этих слов: сладкий, приторный, с тошнотворной примесью — запах чего-то, что было живым и больше не живо, особая, ужасная гнилостная сладость смерти.
Тут же понимаю, что это.
Мы оба встаём, и я открываю дверь.
Коридор пуст. Настенные светильники горят ровно.
Здесь никого нет.
Но запах висит в воздухе, слабый и безошибочно узнаваемый, как след, оставшийся после того, как чьё-то присутствие исчезло.
Стоим в дверях, смотрим в пустой коридор и молчим.
Здесь был Пустой.