Следую за ними, иду.
Глубже.
Серость вдруг уступает место другому миру, где земля красная, будто Кровотечение — в земле. Красное сияние идёт вверх сквозь камень Мортис вокруг меня, словно небо вделали в пол, а небо, где должно быть небо, — чёрное. Не ночной чернотой, а более глубокой чернотой полного ничто, бездны, бесконечной пустоты; сам Мортис здесь, но разрушенный. Повсюду вода. Нижние этажи затоплены. Всё здание словно накренилось. Костяные святые в стенах обращены не туда: лица к камню, костяные спины в коридор. Зрелище жутче, чем можно подумать.
Топь, звучит у меня в голове бабушкин голос. Место между.
Я в Топи.
Это дурное место, эхом звучит её голос, куда живым нельзя.
Поздно об этом думать.
Вороны сворачивают вниз, в школу, я следом.
Спускаясь по лестнице, замираю. В длинном коридоре несколько фигур, бледные создания с изломанными телами, восковой кожей и белыми глазами. Отбросы живых, Пустые люди; стоят или бредут без всякого порядка, не замечают меня и даже друг друга. Один стоит лицом к стене, смотрит в ничто.
Вороны проносятся мимо, Пустые не поворачиваются. Проходя ближе всего к тому, что у стены, задерживаю дыхание: челюсть вывернута так, как у живого быть не может. Вдруг приходит мысль, что с такой челюстью он может просто обернуться и откусить мне руку.
Иду дальше, вниз по лестнице, потом по следующей. Вода начинается на второй площадке снизу, плещется у камня; вороны ныряют в неё впереди, и я понимаю: выбора нет, придётся входить в воду.
Вода не холодная и не тёплая. Как воздух в этом месте, если здесь вообще есть воздух, она не имеет температуры. Чёрная, из глубины под ней поднимается красное сияние земли, и я плыву. Хоть и выросла на острове, плаваю не очень хорошо, но благодаря груди и заду держусь на воде; работаю ногами, плыву к дальней стороне того, что было нижним коридором Мортис, где из воды поднимается другая лестница. Вороны уже там, сидят с мокрыми перьями вдоль перил, зовут дальше.
И тут прямо подо мной что-то проплывает.
Сердце колотится.
Похоже на волну давления: вода поднимается вокруг, тело приподнимается на дюйм, и я не могу не посмотреть вниз. Подо мной скользит длинное членистое тело; бледная чешуя блестит в красном сиянии земли внизу. Странная поверхность: не совсем рыба или змея, что-то среднее между гигантской креветкой и угрём, с члениками. Крупными члениками. Всё существо длиннее, чем коридор в ширину, и оно всё движется.
Не задерживается, не замечает меня. Или замечает, но я не стою того, чтобы ради меня останавливаться. По крайней мере, хоть какая-то удача здесь на моей стороне.
Глубоко вдыхаю, пытаясь как можно лучше успокоить нервы, и плыву дальше: остановиться нельзя. Добираюсь до лестницы, вылезаю из воды на ступени, дрожа так сильно, что стучат зубы; вороны смыкаются вокруг головы, зовут дальше.
Вверх, говорят они. Ты должна идти вверх.
Поднимаюсь на следующую площадку, снова оказываюсь внутри самого Мортис: сухой воздух, нет воды, только красное сияние в камне под ногами.
Потом смотрю в чёрное небо там, где рухнула крыша Мортис, и вижу светящийся ветвящийся разряд красных нитей, тянущийся вверх через пустоту, как нервная система, развёрнутая во тьме. Поразительно, красиво — и до чего страшно. О таком я слышала только от моряков, рассказывавших о красных бурях над морем.
Потом одна из нитей движется.
Не так, как движутся спрайты2. Не краткой вспышкой разряда, прежде чем исчезнуть, не как простое погодное явление. Нет, это движение намеренно. Одна нить сгибается в суставе — я не знала, что у нитей бывают суставы, — поднимается, меняет положение в черноте надо мной, словно нога приподнимается для шага. На миг вижу её основание, где она соединяется с чем-то ещё над чернотой, с чем-то куда большим, — и тут всё гаснет.
Красный спрайт, говорю себе. Это был красный спрайт. Вид молнии, погодное явление.
Мне нужно, чтобы это был красный спрайт. Мозг не способен вместить ничего большего.
Вороны увлекают меня дальше.
Поднимаемся по другой лестнице. На следующей площадке высокое арочное окно, вделанное в Мортис так же, как северное окно аудитории Полуночных занятий, но гораздо больше, и сквозь него вдали вижу ещё один свет.
На этот раз свет тёплый, восхитительно тёплый. Золотой по краям, мягкий в центре, совсем не такой, как жёлтая зелень заклинания или краснота спрайта. Идёт откуда-то, куда я не могу добраться. Сквозь него слышатся слабый детский смех, журчание воды и спокойный женский голос, произносящий что-то, чего не разобрать; во всём этом есть что-то знакомое, даже если я не могу назвать это место.
Прекрасная страна, думаю я, — так островитяне называют рай и загробную жизнь.
Хотела бы туда.
Только сегодня туда не пойду.
И Баз тоже, если я могу на это повлиять.
Вороны уводят от окна, и я следую за ними — ради этого пришла, — и тут наконец вижу его.
Сердце переворачивается в груди, надежда и страх борются за верховенство.
Он на площадке выше, спиной ко мне, стоит посреди каменной площадки, смотрит на тёплое окно, наклонив голову так, как наклоняет, когда пытается в чём-то разобраться. Босой, в белой рубашке с подтяжками. Ни красного, ни крови. Здесь он чист и цел.
Но идёт к окну.
— Баз? — зову вслед, голос отдаётся в воздухе.
Не оборачивается.
— Баз. Любимый. Посмотрите на меня.
Он медлит, потом медленно поворачивается.
На миг кажется, он не знает, кто я. Глаза находят моё лицо, будто он забыл, зачем нужны глаза, будто больше не может ими по-настоящему видеть; я едва не срываюсь прямо здесь, сейчас. Ведь что, если опоздала? Если душа уже ушла дальше, а он, здесь на площадке, — только оболочка?
Если всё напрасно?
Но тут лицо меняется, рот открывается, что-то человеческое возвращается в него, и он произносит моё имя. Звука нет, но я знаю: моё имя.
— Баз! — кричу я.
Преодолеваю расстояние между нами, хватаю за руку.
Рука тёплая, такая чудесно тёплая, живая, настоящая; сжимая её, я знаю, что он всё ещё мой, что я всё ещё могу его забрать.
— Мы идём домой, — говорю ему. Вороны смыкаются вокруг нас чёрной спиралью, и золотое окно, красная земля, разрушенный Мортис гаснут в порыве ледяного воздуха.
Меня резко, разом вколачивает обратно в тело, я падаю на колени. Кричу, ударившись коленными чашечками о твёрдый камень, и боль возвращает окончательно. Я в аудитории Полуночных занятий, жёлтая зелень угасает на сигилах, ветер стихает, волосы ложатся на шею. Лицо мокрое, во рту вкус соли и железа.
Баз на полу рядом.
Его грудь поднимается, опускается, снова поднимается.
Он жив.
Он кашляет — жуткий влажный кашель, — кровь течёт изо рта, струится из уголков. Одной рукой ему удаётся её вытереть, другая крепче сжимает мою. Медленно поворачивает голову, смотрит на меня, глаза открыты, медовые. Он растерян и жив; смотрит на потолок, потом на меня, и я не уверена, что он знает, где находится.
Не уверена, что знает, что произошло.
Но сейчас чувствую только глубочайшее облегчение: оно заливает тело с головы до пят, выпускает сердце из кулака, в котором его держали.
— Сатурна? — хрипло спрашивает он.
Его голос. Произносит моё имя.
Он жив, он здесь, он произносит моё имя.
Склоняюсь над ним, смеюсь и плачу, говорю: «Да, это я, я здесь», прижимаюсь лбом к его лбу; на губах тёплое дыхание, всё остальное у него холодное, но он здесь.
Он здесь.
Вороны опускаются из воздуха ониксовой волной, вливаются обратно в гримуар, нефтяная чернота — в страницы, один за другим, пока не исчезает вся стая. Гримуар опускается на камень, страницы мягко закрываются сами, жёлтая зелень на сигилах угасает без следа.
Работа окончена.
Работа сделана.
Я вернула База из мёртвых.
Смотрю на него сверху вниз, на безобразный шрам поперёк горла, который ещё кажется свежим, заживающим, но хотя бы не кровит; и начинаю плакать так сильно, что приходится спрятать лицо у него на груди, чтобы не рассыпаться от дрожи. Он медленно поднимает руку, будто ещё нужно вспомнить, как ею пользоваться, кладёт мне на затылок.