Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Веронелль Кейн приходит ровно в назначенный час, как и всегда, в тёмно-синем бархатном пальто, застёгнутом до подбородка. С неизменно серьёзнейшим видом кивает мне и без приглашения садится в круг.

Сразу за ней, как всегда бесшумно, входит Сейбл Уинтерборн. Светлые волосы ловят свет свечей так, что я замечаю их, даже когда предпочёл бы не замечать. Она идёт к любимому месту, даже не глядя на пол. Ещё в прошлом году я заметил: она всегда садится там, где сходятся три меловые дуги, в самой сильной точке круга. И ни разу не спросил, откуда ей это известно: чувствовал, что ответ мне не понравится.

И вот дверь открывается в последний раз.

Пришла Сатурна Грейторн.

Грейторн никогда не выглядит невзрачно, даже когда другие вполне могли бы. Сегодня на ней простое голубое платье под цвет глаз; волосы она не туго собрала на затылке, оставив несколько прядей у лица. Бледная кожа сияет здоровьем, а я изо всех сил стараюсь не пялиться на грудь. Я её профессор и, более того, цивилизованный человек: меня не должно волновать, насколько низок вырез, насколько основателен корсет под платьем и как изгибы её тела, кажется, бросают вызов физике…

Прекрати, Вейл.

Надо отдать ей должное: она лишь мельком смотрит на меня, потом на меловой круг, на свободное место между Хестер и Кейн, подходит и садится. Это её первое занятие здесь, а она уже словно знает, что делать. Как я начинаю понимать, с ней так бывает постоянно.

— Полуночные занятия, или «Изучение Завесы», идут до конца Кровотечения, — говорю я классу, заставляя себя сосредоточиться на том, что здесь есть и другие люди. Не только она, потому что, чёрт возьми, как же легко ей заставить меня думать, будто она одна в комнате. — Каждую неделю, по субботам, с десяти до второго колокола, сразу после полуночи. Сегодня вас шестеро. Иногда будет меньше. Если сеанс сорвётся, выходите в эту дверь и до конца ночи больше не возвращаетесь. Для вашей же пользы.

Студенты кивают, и я продолжаю:

— Первое упражнение называется чувствованием завесы. Каждый возьмёт обломок. Читать его не нужно. Обломок — нить: он показывает вашему сознанию, с чего начать. Вы идёте по этой нити наружу, пока не почувствуете границу. Почувствовали — останавливаетесь. Не переходите. Если перейдёте, я не могу гарантировать, что вытащу вас обратно, а в первую неделю сезона я никого из завесы вытаскивать не намерен. Ясно?

Они опять кивают. Я пускаю по кругу бархатный мешочек. Кейн берёт костяшку пальца, Клем — осколок ребра, Джон — осколок теменной кости; Сейбл выбирает что-то, чего я не успеваю разглядеть. Когда мешочек доходит до Сатурны, она ловко достаёт щепку бедренной кости.

Я встаю у края круга, снаружи.

— Начинайте.

Они один за другим закрывают глаза, слегка вразнобой, как всегда бывает в группе: Хестер решительно хмурится, у Джона мелькает привычное сопротивление, Клем сосредоточенно сжимает челюсти, Кейн делает это плавно и без церемоний, Сейбл тоже.

Сатурна закрывает глаза, плечи опускаются, и ещё до того, как что-либо происходит, я знаю: она не станет сужать поиск. Никогда не сужает, несмотря на всё, чему я пытаюсь её научить, потому что инстинкт велит открываться. Вот бы мне не пришлось смотреть, как этот инстинкт уносит её туда, куда она ещё не готова попасть.

Я медленно обхожу группу по кругу, следя за признаками: переменой дыхания, подрагиванием пальцев, коротким быстрым выдохом, когда они находят границу. Тело всегда знает, что что-то нашло. Хестер находит её, нахмурившись. Джон — нет: сидит, потеет, полон решимости, сдвигает брови. Клем морщится, словно учуяла что-то несвежее; отмечаю это для последующего разбора. Кейн находит границу и встречает её как старую знакомую, которая ей не особенно нравится. Хотя, честно говоря, я не уверен, что Веронелль Кейн вообще кто-нибудь нравится.

К Сатурне подхожу в последнюю очередь и осторожно опускаюсь на корточки у края круга — достаточно близко, чтобы говорить тихо.

Она совершенно неподвижна, рот чуть приоткрыт. Грудь поднимается и опускается медленнее, чем должна, в ритме, который мне не нравится: каждый вдох медленнее предыдущего, будто её понемногу утягивают вниз, а она не замечает. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на этом, а не на округлости её груди.

Она ушла дальше Хестер и даже Кейн. Туда, куда я не собирался пускать второкурсницу на первом же упражнении сезона, и всё ещё идёт.

— Грейторн, — шепчу я так тихо, чтобы остальные не услышали.

Она не возвращается.

— Грейторн, — повторяю чуть громче.

Опять ничего. Она где-то ещё, и мне до неё не дотянуться.

Тут приходит страх — знакомый страх профессора, который видел, как студенты теряются в колдовстве, и сам должен был их вытаскивать. Только я вижу, что с ней происходит: дело не в том, что она не может вернуться, а в том, что не знает, что пора. Ей кажется, будто она ещё тянется, хотя уже стоит по ту сторону границы, которую я запретил пересекать. И если пойдёт дальше…

Блядь.

— Сатурна, — твёрдо произношу я.

Громко.

И с лёгкой паникой.

Её глаза открываются: большие, прекрасные, голубые.

И пустые.

Комната замирает. Остальные уже вернулись. Сатурна — лишь наполовину, и я вижу, что комнату она воспринимает только отчасти: та смешивается с миром, в котором она только что была. Потом её глаза находят мои, и я вижу, как она осознаёт, где находится и что с нею произошло. Она испугана, это заметно. Но, не отрывая взгляда от меня, смягчается — как мне кажется, от облегчения. И если я могу принести ей облегчение, значит, свою работу я сделал.

И тут я понимаю, что кто-то ещё смотрит на нас обоих. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: Сейбл. И я понимаю, что должен отвести взгляд. То, как я позвал Сатурну по имени, возвращая её, могло выдать больше, чем мне хотелось бы, — достаточно, чтобы Сейбл заметила.

Я прочищаю горло.

— Ну что ж, — говорю я классу; голос снова обретает властность. — Хорошо. На сегодня достаточно. Вы все так или иначе установили контакт. На следующей неделе пойдём дальше.

Они по одному встают — кто-то держится на ногах менее уверенно, чем остальные, — и собирают вещи.

Сатурна поднимается последней. На меня не смотрит. Возвращая щепку, кладёт её на плиту рядом с бархатным мешочком вместо того, чтобы вложить мне в ладонь. Причину я понимаю прекрасно: она не рискнёт снова прикоснуться ко мне, потому что в прошлый раз отшатнулась в ужасе. Честно говоря, я тоже этого не хочу, хотя, пожалуй, это небольшая цена за возможность ощутить шёлк её кожи.

Она уходит прежде, чем я успеваю сделать глупость, например попросить её остаться, и дверь за ней закрывается. Я снова один в башне.

Медленно гашу свечи. Карманные часы и бархатный мешочек забираю; мел оставляю там, куда укатился: я вечно забываю вернуть его в жестянку, и он неделю болтается в кармане сюртука, пока я не сдамся и не куплю новый.

Для учреждения с таким финансированием лестница из башни непозволительно узка. Кто бы её ни строил, сделал это нарочно — наверное, чтобы первокурсники не забредали наверх раньше времени. В самом узком месте я поворачиваюсь боком и выхожу в длинную галерею, соединяющую башню с главным восточным корпусом.

Две свечи в железных кронштейнах погасли. Свет в этот час — скудный оранжевый, не достающий до потолка. Атмосферно; обычно я нашёл бы в этом очарование, если бы нервы в последнее время не были ободраны до живого.

На полпути по галерее я замечаю что-то в дальнем конце.

Фигуру. В тяжёлой мантии с красным капюшоном — такие преподаватели надевают для обряда Испытания Завесы.

Фигура стоит во тьме у дальнего конца, где коридор поворачивает к площадке у часовни, лицом ко мне, с поднятым капюшоном.

Пульс мгновенно подскакивает; виню в этом упомянутые нервы. Это всего лишь плащ. Кто-то из сотрудников срезает путь от нижних кухонь или один из прислужников, подметающих площадку у часовни после субботней службы. Игра света там, где погасли две свечи: глаз дорисовывает во тьме очертания. Естественное дело, особенно в полночь, особенно в здании, которое так любит собственные тени.

20
{"b":"982682","o":1}