Станет тесно, слишком тесно

В этой комнате огромной.

Я забуду забыть,

Ты забудешь запомнить…

«Не влюбляйся» Mary Gu

Дина

Домой приползаю только к вечеру. После четырехчасового праздника в честь пятилетия рыжеволосых двойняшек. Уставшая, голодная и эмоционально истерзанная.

Захлопываю входную дверь, стаскиваю кеды и, не включая свет, прохожу вглубь квартиры. Тут тихо и темно. Прямо как в моей душе.

Не знаю, как я весь день продержалась без слез, но сейчас у меня есть одно-единственное желание: зарыться носом в подушку и расплакаться. Горько, навзрыд. Выплескивая всю свою боль в истеричных всхлипах и стонах.

Он так и не вспомнил. Так и не осознал, что между нами произошло нечто большее, чем просто поцелуй…

Мы разговаривали. Я смотрела в его красивые зелено-карие глаза и видела в них абсолютную пустоту. Ни мысли, ни сомнения, ни намека на подозрение — ни-че-го.

Булат был настолько пьян, что воспоминания о нашем сексе начисто стерлись у него из головы. Просто один огромный пробел длиной в несколько часов.

Я не представляю, как это возможно. Не понимаю, сколько нужно выпить, чтобы словить временную амнезию. Но, судя по всему, Кайсаров не притворяется и не блефует.

Он правда забыл.

Валюсь на кровать и, накрыв лицо руками, содрогаюсь в приступе рвущихся наружу рыданий. Мне так тошно, что хочется выть, рвать на себе волосы и до крови кусать дрожащие губы.

Дура. Дура. Дура!

Надо было остановить его. Сказать, что это неправильно. Напомнить, что мы друзья, в конце концов!

Но я так обрадовалась его внезапному вниманию, так охмелела от того, что он впервые за все эти годы почуял во мне женщину, что отключила всякий здравый смысл. Нырнула в омут с головой, совершенно не подумав о том, что на дне могут лежать острые камни…

И вот я ранена, унижена, обесчещена. Но при этом не могу ни на кого пенять. Ведь в глубине души мне известно: если бы я попросила Булата остановиться, он бы не стал брать меня силой. Даже несмотря на то, что был пьян.

Но я промолчала, не воспротивилась, на чудо понадеялась. И вот итог: мои душевные раны стали глубже в стократ, а я сама пала на самое дно.

Притягиваю к себе подушку и, обхватив ее руками, горестно всхлипываю. Булат сказал, что поехал в тот бар ради какой-то девушки, которая не ответила ему взаимностью. Якобы из-за ее отказа он так сильно напился.

Черт возьми, как это грустно и символично! Я с детства одержима им, а он постоянно заинтересован другими. Обидно признавать, но, похоже, эта ситуация никогда не изменится.

Булат и дальше будет влюбляться во всяких красоток, которые поначалу крутят носом, но потом неизбежно сдаются под его напором. А я буду тайно вздыхать по нему и день за днем травиться ядом мечт, которые никогда не станут явью.

У каждого своя судьба и свое бремя. Кто-то рожден для того, чтобы купаться в славе и любви, ну а кто-то — всю жизнь довольствуется второй ролью…

Внезапная трель дверного звонка выдергивает меня из лап тоскливого самобичевания. Вздрогнув, утираю влажный нос и прислушиваюсь: писк повторяется. Поэтому мне приходится выпустить из объятий подушку и, смахнув с щек слезы, отправиться в прихожую.

— Кто там? — кричу я, одновременно с этим припадая к глазку.

— Дина, это папа, — доносится в ответ. — Открой.

Ну точно. По ту сторону двери стоит отец. В поношенной серой куртке и каким-то гостинцем в руках.

— Привет, пап! — открыв дверь, заключаю его в крепкие объятия. — Мы договаривались о встрече?

— Да нет… Я просто мимо шел и решил тебя проведать, — он ласково похлопывает меня по лопаткам. — А ты что, плакала? Или мне показалось?

— Да я просто… Простудилась немного, — сочиняю на ходу. — Чихнула раз пять подряд… Вот и пробило на слезы.

— Да уж, погода сейчас коварная. Кажется, что тепло, но на самом деле вирусы не дремлют, — папа разувается и вешает куртку на крючок. — А это тебе, Дин, — протягивает мне небольшую коробочку, в которой я распознаю торт-медовик. — К чаю.

— Спасибо, — киваю. — Пойдем на кухню. Я как раз голодная.

Ставлю на плиту чайник, засыпаю во френч-пресс немного заварки и сушеной мяты и принимаюсь разрезать торт. Отец тем временем споласкивает руки и садится за стол, озираясь по сторонам.

— Новые шторы? — подмечает он, поправляя очки на переносице.

— Да, недели две назад купила, — отзываюсь. — Захотелось перемен.

— Красивые, — роняет сдержанно. — А еще какие новости?

— Да… В общем-то никаких, — пожимаю плечами. — Учеба, работа, иногда с друзьями куда-то выбираюсь. А у тебя? Как поездка в Карелию?

На прошлой неделе папа ездил в Петрозаводск, в Национальный музей республики Карелия по работе. Так сказать, для обмена опытом. По телефону говорил, что ему все очень нравится, но в подробности не вдавался. Так что сейчас самое время их разузнать.

— Ой, Дин, там так красиво, — с искренним восхищением в голосе говорит отец. — Природа — просто нечто. Таежные леса, реки, скалы… Мы с коллегами и на водопад ездили, и в музее-заповеднике побывали…

Папа с восторгом рассказывает о своей поездке, а я тем временем завариваю чай и раскладываю кусочки торта по тарелкам.

— Кстати! Я же тебе кое-что привез! — отец подскакивает на ноги и уносится обратно в прихожую.

А затем возвращается обратно с небольшой стеклянной колбой в руках.

— Вот, это земля с берега Ладожского озера. Я помню о твоей коллекции, поэтому решил собрать немного грунта для тебя.

— Ух ты! — выдыхаю с искренним восхищением. — Спасибо большое, пап. Для меня это поистине ценный подарок!

Забираю из его рук колбу и, приподняв на свет, пристально разглядываю ее. Для кого-то это просто кусок серо-бурой земли в стекле, а, как по мне, — энергия в чистом виде. Меня будоражит осознание, что долгие столетия этот грунт лежал на берегу величайшего озера, а сейчас он у меня, в моей квартире. Разве не чудо?

Отношу заветную колбу к ее будущим собратьям, а затем возвращаюсь на кухню к отцу. Разливаю по чашкам крепкий ароматный чай и сажусь напротив него.

— Я рада, что ты съездил, — с улыбкой говорю я, подперев кулаком щеку. — Новые впечатления тебе на пользу.

— Согласен, — он погружает в рот ложку с небольшим кусочком торта и, прожевав его, добавляет. — А как мама? Ты общалась с ней в последнее время?

— Буквально вчера созванивалась.

— У нее все в порядке?

— Да, в полном.

— Понятно. Рад за нее, — произносит со вздохом.

Всегда, когда речь заходит про маму, взгляд папы делается таким скорбным, таким печальным и тоскливым, что у меня не остается ни единого сомнения: он все еще любит ее. Даже несмотря на то, что она бросила его, подала на развод и вскоре вышла замуж за другого.

В детстве я не понимала этого, но сейчас мне уже очевидно, что брак моих родителей совсем не был счастливым. Искренними чувствами пылал только отец, а мать лишь позволяла себя любить. Свысока и как бы немного нехотя.

Он никогда не соответствовал ее представлениям об идеальном мужчине. Слишком робкий, слишком мягкий, слишком интеллигентный. Мама хотела, чтобы папа бросил музей и нашел себе другую, более высокооплачиваемую работу, но он так и не решился на это. Отчасти потому, что понимал, что находится на своем месте.

Отец никогда не был прагматиком, деньги волновали его постольку-поскольку, чего, к сожалению, не скажешь о моей маме. Она хотела благосостояния, успеха, красивой жизни, и когда окончательно убедилась в том, что папа не в состоянии ей этого дать, ушла от него. Без скандалов и криков. Просто честно призналась в своих чувствах и разорвала связь, которая уже много лет была ей в тягость.

С одной стороны, мне безумно жаль отца, который так до конца и не оправился от потери. А с другой — иногда я завидую маме, у которой хватило смелости заявить о своем «я» и, невзирая на общественное осуждение, начать жизнь с чистого листа.