Хотите правду? Я готова смириться с тем, что ничего для него не значу. Для меня это не новость, я живу с этим всю осознанную жизнь. Но вот как принять тот факт, что нашего ребенка ждет подобная участь, я не знаю. Для меня это за гранью понимания. За пределами того, что я могу пережить.

Как это вообще будет? Я рожу малыша, буду гулять с ним по улице, а Булат, проходя мимо, кинет пренебрежительное «привет»? Возможно, он даже подойдет поближе, из вежливости заглянет в коляску и скажет нечто вроде: «Ого! Какой большой уже!». А я буду вымученно улыбаться, кивать и отвечать что-то типа: «Да, время так быстро бежит». А потом приду домой и, оставшись наедине с неудобными чувствами, разревусь от безысходности.

Конечно, я могу потребовать от него участия в воспитании. Алиментов и прочих аспектов поддержки. И он, скорее всего, согласится. Потому что Булат хоть и бесчувственный, но все же не сволочь.

Он будет помогать мне деньгами. Будет проводить время с ребенком, при этом постоянно поглядывая на часы. Он воспримет это как долг, как ответственность, от которой нельзя уйти, но при этом любви в нем не будет.

Его любовь будет жить где-то там, на стороне… А нам с малышом достанутся жалкие крошки внимания, выуженные по требованию и нужде.

Насильно мил не будешь, и это касается не только женщин, но и детей.

Рано или поздно Булат остепенится, встретит ту самую, создаст с ней семью. И вот там будут искренние чувства: привязанность, безусловная любовь, жертвенность… Он растворится в этих отношениях, отдаст им всего себя, а мы с малышом станем балластом, который напоминает ему об ошибках молодости.

А я не хочу. Не хочу быть обузой! Не хочу, чтобы мой ребенок рос без отца!

Я хочу полноценной семьи, душевности и взаимности. Я, черт подери, заслуживаю этого!

Да, я не такая талантливая, красивая и эффектная, как другие девушки… Но я тоже человек! Со своими чувствами, переживаниями и болью. И если я все же решусь родить, то эта боль станет моей верной спутницей. Она никогда не пройдет! Потому что этим шагом я навсегда привяжу себя к Булату, навсегда останусь зависимой от него…

Нужно ли мне это? Ответ очевиден.

Поэтому выбора у меня нет.

Дина

— Заполните, пожалуйста, вот эти бумаги, — говорит девушка на регистратуре, раскладывая передо мной целый ряд листов. — Это договор на оказание медицинских услуг, добровольное информированное согласие на процедуру и анкета.

Вооружившись ручкой, вписываю все необходимые данные.

— Спасибо, — улыбается она, возвращая мне мои экземпляры. — Ожидаете, пожалуйста, у восьмого кабинета. Врач пригласит вас.

Кивнув, устремляюсь в указанном направлении и присаживаюсь на пластиковое кресло, расположенное подле кабинета.

Ощущения странные. С одной стороны, я уже все сто раз обдумала и приняла решение. С другой — как-то не по себе. В моральном плане. Сердце бешеным молоточком колотит по ребрам, и ладони беспрестанно потеют. А еще в ушах звенит. Негромко, но вполне ощутимо. Будто где-то рядом постоянно кружится назойливая муха.

Сглатываю и опускаю взор на свои лежащие на коленях руки. Дрожат. Прям сильно. И унять эту непроизвольную дрожь никак не выходит. Наверное, когда неизбежное будет позади, мне полегчает. А пока — я пульсирующий комок нервов, неспособный ни трезво думать, ни спокойно дышать.

— Дина Сергеевна? — из кабинета показывается женщина в белом халате.

— Да, это я, — превозмогая слабость в теле, поднимаюсь на ноги.

— Пройдемте за мной.

Захожу в кабинет. Тут все стерильно-белое, и немного пахнет лекарствами. Женщина-врач садится за стол и принимается вбивать какие-то данные в компьютер. На меня не смотрит и ничего не говорит.

— Это будет больно? — интересуюсь я, присаживаясь на кушетку.

— Нет, ничего особенного не почувствуете, — качает головой. — Как обычные месячные.

— Понятно.

Она продолжает методично стучать по клавишам, а я перевожу взгляд на большой плакат на стене. На нем изображено развитие плода по неделям. На первых двух он вообще нечто непонятное, с третьей — немного напоминает креветку, а с пятой-шестой — уже почти человек…

— Скажите, а на моем сроке у эмбриона уже есть сердце? — спрашиваю, не отрывая глаз от заворожившего меня плаката.

— Формирование сердечно-сосудистой системы начинается на третьей неделе, а примерно с пятой — прослеживается сердцебиение. Так что да, сердце — хоть и очень маленькое — у него есть.

Опускаю взгляд и вновь фокусируюсь на своих руках. Трясутся просто невозможно. И в горле ком разбухает. Как намокшая от дождя фанера.

А я ведь и не думала об этом… О том, что у ребенка уже сердце есть. О том, что у него уже так много чего сформировано… Интересно, а душа? Душа у него есть? Хотя, наверное, этот вопрос не из области медицины…

— Смотрите, Дина Сергеевна, — оторвавшись от компьютера, врач наконец сосредотачивает внимание на мне. — Процедура проводится в два этапа: прием препарата, блокирующего развитие плода, и прием препарата, усиливающего сокращение матки.

Внутренняя дрожь усиливается. Теперь у меня трясутся не только ладони, но и плечи, и грудная клетка, и подбородок.

— С вами все в порядке? — уточняет врач, нахмурившись.

— Я… Я не знаю… — тихо отзываюсь я.

А следующую секунду с удивлением обнаруживаю, что по щеке прокатывается что-то влажное.

Черт, неужели я опять плачу?

Врач вздыхает, подпирает щеку ладонью, и в ее взгляде появляется нечто такое, чему я затрудняюсь дать определение. Понимание? Или, может быть, сочувствие?..

— Ребеночка жалко? — помолчав, роняет она.

Очень. Очень жалко. Потому что, несмотря на все доводы разума, я вдруг поняла одну шокирующую вещь: я его уже люблю.

И неважно, что он незапланированный… Неважно, какую обиду нанес мне его отец… Он для меня особенный, уникальный, любимый. Потому что это мой ребенок, понимаете?

Мой.

Он еще не больше, чем кунжутное семечко, но материнский инстинкт уже вовсю вопит о том, что я должна оберегать и заботиться о нем. Потому что это часть меня. Моя плоть и кровь. Мой малыш и мое продолжение.

Наверное, мне будет непросто. Я даже уверена в этом. Но что есть жизнь, если не преодоление? Себя, своих страхов и лени? Своего эгоизма, в конце концов?

Да, я не хотела ребенка, но судьба сложилась так, что теперь он у меня есть. Настоящий, реальный. Мечтающий жить ничуть не меньше, чем я сама.

Невзирая на обиду и боль, наполняющие мое сердце, во мне хватит любви. Правда хватит. Я буду любить его за двоих. За маму и за папу. Он не будет чувствовать себя обделенным. Не ощутит, что в его жизни что-то не так.

Раньше мне казалось, что, сохранив ребенка, я навечно привяжу себя к Булату, но теперь я осознаю, что это вовсе не так. Булат пойдет по своей дороге, а мы с малышом — по своей.

И это не хорошо и не плохо. Это просто жизнь в ее трагичном великолепии.

— Знаете, я… Я передумала, — хриплю я, утирая увлажнившуюся щеку.

— Да, понимаю, — кивает. — Вы не первая такая.

— Правда? — шмыгаю носом.

— Угу. Те, кто все наверняка для себя решил, по-другому выглядят. А у вас в глазах прямо море тоски.

Верно. Море тоски — это про меня…

— На регистратуру идите, они вам возврат средств оформят, — продолжает врач. — А через пару недель на учет по беременности вставайте, в женскую консультацию по месту жительства.

— Хорошо, — встаю с кушетки. — Спасибо вам.

— Да не за что, — усмехается. — Удачи.

Оформив возврат денег, одеваюсь и выхожу из клиники. День сегодня на удивление ясный и теплый. Аж дышать полной грудью хочется! Жидкое солнце разлито по асфальту, воздух наполнен переливчатым щебетанием птиц, а по лазурному небу плывут пушистые перьевые облака.

Достаю из сумки телефон и набираю номер мамы. Прежде я не говорила ей о своей непростой ситуации, но сейчас — самое время рассказать.