И тут зал погрузился в тишину.

Невероятную, невозможную тишину — особенно для места, где только что дрались, пили и кричали сотни людей, где стояла летняя жара и теснились человеческие тела.

Все взгляды устремились к женщине, появившейся в центре небольшой ярко освещённой сцены.

В маске.

Прекрасной.

О драке забыли мгновенно.

Она стояла неподвижно, словно просто возникла из воздуха, окружённая золотистым светом свечей, подобно богине, сошедшей с небес.

— Это она, — благоговейно прошептал кто-то.

Малкольм понимал это благоговение.

Потому что там, на сцене, стояла женщина, которую он любил.

Он узнал бы её в маске и без неё, в гриме и без него. Узнал бы по плавным линиям её тела, по изгибам, по самому её дыханию.

Она была светом и воздухом, грехом и любовью.

На ней было великолепное платье глубокого фиолетового оттенка, удивительным образом переливавшееся красным и синим. Оно мерцало в тон её металлической маске, украшенной тончайшим филигранным узором, сплетённым в причудливый, почти невозможный орнамент. Маска напоминала перья той птицы, чьё имя она носила, и спускалась низко по переносице, оставляя совсем немного места между нижним краем и безупречно накрашенными губами — полными, чувственными, прекрасными.

Лиф платья был слишком тесным, вырез — слишком глубоким.

И всё в ней было совершенно.

Затем она подняла руки в наступившей тишине, раскрывая ладони навстречу зрителям с изяществом, словно приглашала их войти в её мир. Словно собиралась доверить им самые сокровенные тайны, подарить свою любовь — ту, которой они заслуживали.

Чтобы и они полюбили её.

Так, как любил её он.

Весь зал словно накренился в её сторону, подчиняясь незримому притяжению. Малкольм тоже подался вперёд, словно его тянула невидимая нить. В тот миг ничто на свете не смогло бы заставить его покинуть зал. Ничто не смогло бы оторвать его от этой женщины.

Она была великолепна.

— Добро пожаловать, милые мои, — произнесла она, и её губы очертили каждое слово с гордой, неторопливой чувственностью. Голос звучал низко, плавно, лениво. Он был знакомым — и в то же время совершенно чужим.

— Как же хорошо сегодня вечером быть с вами на свободе.

Именно тогда Малкольм понял правду.

Да, возможно, всё это было ролью, которую она играла. Возможно, он никогда прежде не видел её такой и ничего об этом не знал. Но это была она. Часть её самой.

И она не исполняла эту роль по необходимости.

Она купалась в этом свете. Возвышалась благодаря ему.

А когда открыла рот и запела, Малкольм понял, что вместе с ней возвышаются и все остальные.

Он не удивился, услышав первые строки. Даже здесь, в темноте, где она не могла его видеть, он знал: она споёт для него ту песню, которая годами звучала в его памяти.

Здесь сердце, улыбка, любовь оживают;

Здесь волк, ангел, голубка обитают.

Она позабыла мечты и забавы —

И в сердце мальчишки родилась в тот день.

Но Малкольм не знал, что у песни есть продолжение — новые строфы, печальные и прекрасные, от которых сжималось сердце.

Увял цветок, и ворон исчез;

Исчезло грядущее, полное чудес.

Прощай, моё прошлое, настоящее, миг;

Прощай, корабль, якорь и бриг.

А затем она нашла его взглядом в тёмном зале.

Повернулась к нему, и они снова оказались связаны — так же, как всегда.

Так же, как в ту первую ночь, казавшуюся теперь давней, словно прошли сотни лет, словно миновала тысяча жизней. На балконе, в темноте, они были предназначены друг другу.

Для этой ночи.

Навсегда.

Так мы ложимся, склоняя головы;

Так засыпаем в прохладе постели.

Мы позабыли мечты и забавы —

И дни вспоминаем в сердце мальчишки.

Таверна замерла в тишине, подобной той, что бывает во время снегопада. Её голос заполнял каждый уголок зала, и все собравшиеся были очарованы прекрасным пением.

Но только Малкольм был раздавлен этой песней.

Потому что наконец понял.

Воробей вовсе не был воробьём.

Она была фениксом, восставшим из пепла прошлого. Их прошлого.

Ничего из того, что они разрушили, не осталось здесь. Ничего из того, что они потеряли.

Как часто она говорила о свободе?

Вот здесь, в этом зале, она была свободна.

Теперь он наконец понял.

Когда музыка смолкла и Сера низко поклонилась, зал взорвался оглушительными аплодисментами и одобрительными криками, от которых дрожали стены. Но она не стала задерживаться в сиянии всеобщего восторга. Вместо этого повернулась и скрылась за маленькой занавесью сбоку от сцены, которую легко было не заметить, если не знать, что искать.

Разумеется, все мужчины в зале — и несколько женщин — прекрасно знали, куда смотреть.

Малкольм двинулся было за ней, намереваясь не дать остальным последовать её примеру, но чья-то рука остановила его.

— Охрана на месте, — сказал Калеб. — Она в безопасности.

У занавеси встали двое огромных мужчин, готовых сражаться за Воробья, за свою королеву.

Малкольму было всё равно.

Он хотел защищать её сам.

— Возможно, тебе стоит подождать, — добавила Сесили.

Малкольм услышал, что скрывалось за этими словами.

Она не хочет тебя видеть.

Он резко повернулся к ним обоим.

— Вы хотели сказать, что пока это ещё не её таверна.

— Я ничего такого не говорил, — нахмурился Американец, бросив на Сесили недовольный взгляд.

Та пожала плечом.

— Ты меня разозлил. И, кроме того, пора кому-нибудь подтолкнуть их к решительным действиям.

— К каким ещё действиям? — прорычал Калеб.

— Он не даст ей развода, Американец. Он её по-настоящему любит.

Она была права, но разговор не помогал ничему.

Малкольм сдержал желание приказать им обоим заткнуться и спросил:

— Я прав, не так ли? Таверна должна принадлежать ей.

Ответ пришлось буквально вытянуть из Американца.

— Она станет её, когда сможет её забрать.

Малкольм покачал головой.

Замужние женщины не могли владеть собственностью. Не могли владеть и собственным делом.

— А это никогда не случится, пока она замужем за мной.

Американцу не требовалось отвечать.

Чтобы обрести будущее, Сере нужно было забыть прошлое. Но это было невозможно, пока рядом с ней оставался он.

Малкольм посмотрел на Сесили — единственную из сестёр, которая, казалось, хотя бы отчасти была готова его простить.

— Почему она мне не сказала?

Калебу не нужно было отвечать и на этот вопрос. Малкольм сам произнёс ответ:

— Она не доверяла мне и боялась, что я снова начну играть с ней в свои игры.

Она просто не доверяла ему. Совсем.

И он не сделал ничего, кроме того, что раз за разом доказывал её правоту: строил планы, плёл интриги, устраивал целый проклятый приём в загородном поместье, лишь бы заманить её к себе, вместо того чтобы сказать правду.

И поставил на карту всё.

Всё, что в итоге всё равно потерял.

Он никогда не давал ей ни единого повода ему доверять.

Её слова, сказанные тем утром… Неужели всё произошло лишь сегодня утром? Чёрт, казалось, с тех пор прошла целая вечность. Они звучали в его голове, словно её песня, — нежные, искренние, исполненные печали.

В конце концов, любви недостаточно.

Когда-то её было бы достаточно. Когда-то он был всем, о чём она мечтала, всем, в чём нуждалась. Но он оказался слишком слеп, чтобы увидеть: всё, что она делала, было ради него. Ради их семьи. Ради их будущего. А когда он наконец понял это, она уже заняла своё место среди звёзд, недосягаемая, как небесный свод.

Он кивнул, понимая, что последует дальше. Понимая, что, если ничего не получится, он потеряет её навсегда. И осознавая, что другого выбора у него нет.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Сесили остановила его.

— Подожди! Хейвен! Что нам ей сказать?

Не оборачиваясь, он ответил:

— Скажите ей, что я не собираюсь жениться на Фелисити Фэрклот.