— Если ты не желаешь рассказывать, куда исчезла, может быть, объяснишь, зачем вернулась?

Она отпила ещё глоток, обдумывая ложь, которую ей предстояло произнести.

— Разве я недостаточно ясно выразилась?

— Ты полагаешь, что развода так легко добиться?

— Я знаю, что это не так. Но ты предпочёл бы… вот это?

Он не отвёл взгляда. Его глаза тревожили её своей проницательностью: казалось, они видели слишком многое, даже когда сам Малкольм скрывал всё, что только можно.

— Мы были бы не первыми, кому пришлось бы терпеть брак без любви.

Когда-то их брак не был лишён любви.

— Я достаточно настрадалась.

Она широко развела руками.

— И, в отличие от остальной аристократии, у меня нет причин сохранять наш несчастливый союз. Мне нечего терять.

Он посмотрел на неё так, словно хотел заставить замолчать одним взглядом.

— Каждому есть что терять.

Она ответила ему тем же.

— Ты забываешь, муж мой. Я уже потеряла всё.

Он отвернулся.

— Я не забываю.

Он отпил, и Серафина заметила, как напряглись мышцы его руки, стиснувшей хрустальный бокал. Где-то в потаённом уголке её души мелькнуло любопытство: что означало это напряжение?

Пусть этот уголок и дальше остаётся запертым. Ей было всё равно, что он помнил.

Её волновало лишь то, что он был влиятельным человеком, располагавшим огромными возможностями, и что расторжение их брака было необходимо для той жизни, которую она выбрала для себя. Жизни, которую сумела построить из пепла прежней.

— Позволь мне выразиться совершенно ясно, Хейвен, — произнесла она, заставляя себя говорить официально. — Это наш единственный шанс избавиться друг от друга. Избавиться от прошлого.

Она помедлила.

— Или у тебя есть другой способ изгнать демонов нашего брака?

Он выдохнул и обошёл стол, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Серафина следила за ним, пытаясь понять, что означал этот жест, что происходило у него в голове.

— Так есть? — спросила она.

— Вообще-то, есть.

Она не смогла скрыть удивления. Существовало всего три способа расторгнуть брак. Один из них предлагала она сама. Остальные…

— Аннулирование брака невозможно, — сказала она, ненавидя ту печаль, что невольно прорвалась в её голосе. Ей была невыносима сама мысль о том, что он мог попытаться добиться именно этого. Ведь у них был…

У них был ребёнок.

Теперь он встретил её взгляд.

— Я не говорил об аннулировании.

— Значит, ты собирался объявить меня умершей.

Эта мысль, разумеется, приходила ей в голову. По ночам, когда она размышляла о том, что Малкольм, возможно, всё-таки захотел наследника. Что он мог передумать. Что другая женщина и другая семья могли показаться ему желанными.

Чтобы расчистить дорогу новому наследнику, существовал лишь один способ. Не считая того, что она была жива. И ещё одной маленькой проблемы.

— Через четыре года? — уточнила она.

По закону должно было пройти семь лет, прежде чем человека можно было объявить умершим.

Малкольм отвёл взгляд.

— А, но у тебя достаточно денег и власти, чтобы обойти такую мелочь, как течение времени, не так ли, герцог?

Он прищурился.

— Ты говоришь так, словно сама не собираешься использовать те же деньги, чтобы убедить парламент разрешить нам развод. Удовольствие, обходящееся баснословно дорого. Сколько таких разводов было одобрено? Двести пятьдесят? За всю историю?

— Триста четырнадцать, — поправила Сера. — И, по крайней мере, к концу моего плана мы оба останемся живы.

Она чуть склонила голову.

— Или мне суждено было вскоре умереть? И мне повезло вернуться до летних каникул парламента, а не после? Чтобы, когда депутаты вернутся отдохнувшими и полными сил после летнего безделья, они могли бесследно убрать одну герцогиню и освободить место для другой?

— Теперь это уже не имеет значения, не так ли? — произнёс он с таким спокойствием, что ей захотелось взорваться.

Но не должно было. У неё была одна цель — «Поющий воробей», её таверна. А вместе с ней — деньги, свобода и будущее. Ничего из этого не могло принадлежать ей, пока он не отпустит поводья.

— Так приступим, Сера. Какова причина расторжения нашего некогда легендарного союза? Оснований для развода немного. Что ты собираешься предъявить? Скажешь моим коллегам, что я был с тобой невыносимо жесток? Объявишь всему Лондону, что я безумен? Может, заявишь, что тебя вынудили выйти за меня замуж?

Он презрительно усмехнулся.

— Нет. Все знают, что ты согласилась совершенно добровольно. Да ты едва ли не вприпрыжку бежала к алтарю, чтобы заковать себя в цепи брака со мной.

— Какой же глупой девочкой я была! — огрызнулась она. — Это случилось до того, как я узнала правду.

Он прищурился.

— И что же это за правда?

Что ты никогда меня не хотел. Что титул значил для тебя больше, чем наше будущее. Что мы никогда не станем друг для друга чем-то большим, чем мимолётный миг. Что тебе будет всё равно, когда наша семья станет невозможной.

— Это не имеет значения.

— Я никогда тебе не лгал, — сказал он.

Эти слова эхом отозвались в её памяти, вернув её на несколько лет назад.

Ты лгал.

Она до сих пор слышала их так ясно, словно он произнёс их вчера, а не три года назад, когда отказался её слушать. Когда не захотел верить.

Потому что она не лгала. По крайней мере, тогда, когда это действительно имело значение.

Серафина вскинула подбородок, одновременно бросая ему вызов и защищаясь от него.

— В этом, муж мой, ты как раз заблуждаешься.

Он поставил тяжёлый стакан на стол с угрожающим стуком и направился к ней. Единственным признаком раздражения была дёрнувшаяся мышца на его щеке.

Сера заставила себя дышать ровно, успокоить сердце. Она именно этого и добивалась — хотела вывести его из себя, заставить нервничать, сделать так, чтобы он мечтал о её исчезновении. Чтобы сам захотел дать ей то, чего она просила. Чтобы отпустил её на свободу.

Она заранее продумала каждый шаг. Знала, что приедет сюда. Знала, что будет раздражать его, чтобы он провёл лето с самым неприятным из возможных впечатлений о ней.

Просто она не ожидала, что воспоминания о нём окажутся для неё такой ловушкой.

— Я ничего не забыл, Серафина. Ни единого мгновения. И ты тоже.

Он приблизился, и она не смогла удержаться от шага назад — к подоконнику, за которым раскинулся весь Лондон, город, склонявшийся перед Малкольмом так же, как когда-то склонялась перед ним она.

Серафина глубоко вдохнула, отказываясь позволить ему запугать себя.

Но он и не запугивал её.

Он делал нечто гораздо худшее.

Малкольм протянул руку и мягко провёл пальцами вдоль её шеи. Прикосновение было едва ощутимым, почти невесомым шёпотом на коже, который она должна была бы суметь проигнорировать.

— Ты думаешь, я недостаточно хорошо тебя помню, чтобы всё это видеть? Думаешь, я не заметил, как на тебя нахлынули воспоминания, стоило тебе переступить порог? Войти в эту комнату? Думаешь, я сам не вспомнил всё то же самое? Последний раз, когда ты была здесь? В этой комнате?

Она сглотнула, испытывая неприязнь к тому, как тесно он придвинулся.

— Не припоминаю, чтобы когда-нибудь здесь бывала.

— Лги всему миру, Сера, — произнёс он, ласково скользя пальцами по её плечам. Она не отстранится. Не позволит ему победить. — Можешь лгать и мне. О своём прошлом, о планах на будущее. О том, где ты была и куда собираешься отправиться. Но никогда, слышишь, никогда не думай, будто я не знаю, что скрывается в твоих воспоминаниях.

Его рука скользнула в обратном направлении и вновь легла ей на шею. На этот раз пальцы сомкнулись вокруг неё — тёплые, уверенные, знакомые до боли. Большой палец провёл по линии её челюсти, и он приподнял её лицо, заставляя посмотреть на себя.

Он клеймил её прошлым.

Его слова звучали мягко, как шёлк.

— Никогда не думай, будто я не знаю, как ты смотрела, пока я снимал эти одеяния, и о чём думала в ту минуту. О том, какие они плотные. Какие мягкие на ощупь. Как приятно им касаться твоей кожи. О том, как однажды ты лежала на них обнажённой — прямо на этом полу. И о том, как я лежал рядом с тобой.