Сера снова пошла вперёд, и он присоединился к ней. Впервые за… возможно, целую вечность они шли рядом в дружеском молчании.

И это было прекрасно.

Возможно, надежда всё-таки оставалась.

Они поднялись на небольшой холм. На каменистом участке Малкольм протянул руку, помогая Сере пройти, и она взяла её так естественно, словно это было самым обычным делом на свете.

От прикосновения его захлестнуло тепло, а следом — желание.

И надежда. Опасное обещание, способное обернуться новой болью.

Но едва они достигли вершины, Сера отпустила его руку, и разочарование, охватившее Малкольма, оказалось почти невыносимым.

Она долго молчала, а затем повернулась к нему. Он затаил дыхание, гадая, что она скажет.

— Как думаешь, она боится, что суп — это жидкая пища?

Возвращение к странностям леди Эмили вызвало у него громкий, незнакомый ему самому смех.

— Не знаю.

— И ты не спросил? — Она покачала головой с притворным разочарованием.

— Не спросил.

— Наверное, решил, что лезть с такими вопросами невежливо.

— Я знаю, что это было бы невежливо.

Она кивнула.

— Разумеется, ты прав. Но для подобных случаев следовало бы предусмотреть особое исключение.

Малкольм не чувствовал себя настолько свободным уже много лет.

С тех самых пор, как они в последний раз смеялись вместе. Ещё до помолвки.

Его охватило чувство вины.

Он отнял у неё так много. Отнял столько лет её жизни.

Неудивительно, что она ушла. Неудивительно, что не желала возвращаться к нему.

Он должен был отпустить её.

Разумеется, он бы этого не сделал.

Не подозревая о его мыслях, Сера добавила:

— Между супом и игрой в шары на лужайке сегодня выдался не лучший день для твоих незамужних кандидаток, герцог.

— Ты права, — ответил он, не сумев скрыть раздражения. — Давай отправим их всех домой.

— Почему ты говоришь так, словно я отвечаю за этих девушек? Это ты устроил приём в поместье, чтобы найти мне замену. Ты пригласил их, даже не посоветовавшись со мной. Ты всё равно был бы здесь и выбирал себе следующую жену. А я всего лишь оказалась заперта здесь вместе с ними.

Он не мог сказать ей, что всех этих девушек созвали в спешке, за какие-то сутки после того, как он решил во что бы то ни стало вернуть её. Он прекрасно понимал, что подобное признание ей не понравится.

— Возможно, я ошибся в своих расчётах.

Она тихо рассмеялась.

— Они замечательные женщины, Малкольм. Прекрасные партии.

Он повернулся к ней.

— Одна из них никогда в жизни не ела супа.

Сера улыбнулась.

— Подумай, как ты мог бы изменить её взгляды на мир! Разве ты не всегда хотел, чтобы я была менее искушённой?

Никогда. Ни разу.

— Ах да, — произнёс он, отгоняя эту мысль. — Какой прекрасный фундамент для брака — суп.

Она рассмеялась, а затем добавила:

— Но всё равно не её ты выберешь. Ты никогда и не собирался на ней жениться.

Разумеется, не её. Ни на одной из них он не собирался жениться.

— Я почти уверен, что Фелисити Фэрклот предпочла бы мне твоего американца.

Сера даже не задумалась.

— Он не мой американец, и ты это знаешь.

Знал. Сера никогда не позволила бы ему прикоснуться к себе, будь она связана обещанием с Калхуном. Но это ещё не означало, что…

Прежде чем успел остановить себя, Малкольм спросил:

— А когда-нибудь был твоим?

— Разве это имеет значение? — спросила она, глядя на их ноги, скользившие по траве. — Имеет ли значение, если их было дюжина?

Она не дала ему времени ответить.

— Конечно, имеет. Мы живём в таком мире, где я обязана хранить целомудрие, словно монахиня, а ты… тебе открыт весь мир.

Она замолчала, вновь обретая привычную сдержанность. А потом тихо добавила:

— Он никогда не был моим. Даже если бы я смогла его полюбить, он заслуживает детей.

Малкольм ответил без колебаний:

— Твоей любви ему было бы достаточно.

Она долго молчала, пока он тщетно подбирал слова, которые могли бы хоть что-то изменить. Наконец Сера подняла бутылку и сделала глоток.

— Это не имеет значения.

Имеет. Ещё как имеет. Это было важнее всего на свете, и всё же, как часто случалось с тем, что значило для него больше всего, он не мог найти слов, чтобы сказать об этом.

— А ты? — спросила она. — Со сколькими американками ты был?

Он ответил честно:

— С одной. С той, которую ты застала.

Она рассмеялась, но смех прозвучал пусто, совсем не так, как прежде, когда она была счастлива. Малкольму показалось, будто этот звук ударил его.

— И я должна в это поверить?

— Я не жду, что ты поверишь, — сказал он. — Но это правда.

— Вот в чём проблема правды: слишком часто, чтобы принять её, приходится полагаться на веру.

— А ты мне не веришь.

Он пожалел об этих словах в ту же секунду, как произнёс их, и тут же захотел забрать обратно. Ему не хотелось слышать её ответ. Тишина, повисшая между ними, говорила сама за себя. Да и удивляться было нечему.

И всё же она произнесла — так тихо, словно обращалась вовсе не к нему:

— Одному Богу известно, как сильно я хочу тебе верить.

— Это случилось всего один раз, Сера. Всего один.

— Ты сделал это, чтобы наказать меня, — ответила она просто, без малейшего чувства в голосе, глядя на озеро, раскинувшееся внизу чёрным пятном, словно разлитые чернила.

В нём вспыхнули раскаяние и стыд. Сколько раз он испытывал их? Сколько раз они терзали его в темноте, пока он искал её? Но прежде они никогда не ощущались так. Без Серы это было смутное, перекатывающееся внутри чувство: оно присутствовало, но словно не до конца становилось реальным. Теперь же, когда она стояла перед ним и молча принимала их общее прошлое, его поступки, его ошибки, раскаяние обрушилось на него яростным, беспощадным ударом.

Каким же, к чёрту, мерзавцем он был.

— Я не могу ничего изменить. Если бы на свете было хоть что-то, что я мог бы забрать назад…

Она шумно выдохнула, и в этом выдохе слышалось всё её раздражение.

— Скажи, ты стыдишься самого поступка или его последствий?

Он повернулся к ней, не в силах подобрать подходящий ответ.

— Последствий?

— Моя сестра выставила тебя на посмешище перед всем Лондоном, уложив на землю у всех на глазах, Малкольм. Тебе это не понравилось. И после этого ты решил наказать всю нашу семью.

Снова стыд — горячий, жгучий. И вместе с ним привычное желание защититься, оправдать свои действия. Но оправданий не было. Ничего, что могло бы смягчить удар, который он нанёс ей. Ничто не могло отменить его сожалений.

Прости меня.

Слова казались слишком дешёвым способом уйти от ответа.

— Я бы позволил Софи избить меня ещё сотню раз. Тысячу, если бы это помогло стереть всё остальное, что произошло в тот день.

Сера замолчала. Малкольм отдал бы что угодно, лишь бы знать, о чём она думает. Наконец она произнесла:

— И я бы тоже. Как ни странно.

Он закрыл глаза в темноте. Он причинил ей чудовищную боль.

Они долго молчали, пока он пытался решить, что сказать дальше. Но прежде чем ему удалось найти нужные слова, Сера заговорила снова:

— А как насчёт всех последующих лет?

Он посмотрел на неё. Темнота почему-то освобождала его, заставляла быть честным.

— Я бы стёр и их.

Она медленно повернулась к нему, спокойно и просто, словно они обсуждали погоду.

— А я бы не стала.

Боль, заключённая в этом признании, оказалась сокрушительной, чёрной, как вода перед ними. Она уходила вдаль без конца, подобно тишине, которая теперь их окружала.

Наконец Сера подняла глаза к усыпанному звёздами небу.

— Так вот в чём состоял твой план? Привести меня в темноту и снова перебрать все причины, по которым наш брак распался?

Он выдохнул и посмотрел на воду, чёрную и сверкающую в лунном свете.

— Вообще-то, нет.

Он начал спускаться к озеру, бросив через плечо: