Малкольм приподнял бровь.

Но Серафина не остановилась.

— Бедные, несчастные мужчины! Такие добрые, такие невинные! Бродят по улицам, совершенно беззащитные перед собственными чувствами, и так легко поддаются женским чарам. Ведь женщины только и мечтают, как бы их уничтожить! — Она сделала паузу. — Именно такую историю нам предлагают, не так ли? Вы — трагический герой Самсон, а я — искусительница Далила, которая лишает вас силы?

Малкольм прищурился.

— А вы сами скажите. Далила получила деньги и земли.

— Я ничего у вас не брала.

— Нет, — произнёс он. — Вы поступили хуже. В ваших действиях не было ничего благородного, даже если назвать их кражей. Вы просто обменяли себя на то, что хотели получить.

Серафина ахнула.

— Вы называете меня шлюхой?

— Это ваши слова, Сера. Не мои.

Ему никогда не следовало этого говорить.

На мгновение ему показалось, что она сейчас ударит его. Он бы не сопротивлялся. Более того, заслужил бы удар.

Но она не ударила.

Вместо этого выпрямилась, расправила плечи, и пальцы её сжались в кулаки. Малкольм приготовился к удару.

Он знал, что заслужил его, и всё же не мог заставить себя извиниться за собственные слова. Он был слишком горд и слишком зол.

Как и она.

— Однажды тебе всё-таки придётся выслушать меня, Малкольм.

— Но не сегодня.

— Я извинилась.

— Простите, если трёх дней мне недостаточно, чтобы смириться с мыслью о том, что моя будущая жена заманила меня в брак обманом.

Она не отвела взгляда.

— Вы тоже там были, ваша светлость.

— Да. Но намерения у меня были совсем другие.

Он отвернулся, не желая снова вести этот разговор. Не желая вспоминать.

Малкольм указал на дверь.

— Вы можете уйти.

— Мы вовсе не обязаны жениться.

Она повторяла это десятки раз в первые часы после того, как их обнаружили вместе. На следующий день — ещё столько же.

Разумеется, они должны были пожениться.

— Я совершила ошибку, — тихо добавила она. — Мне никогда не следовало соглашаться…

— Прекрати.

Он не хотел слышать подтверждение того, что она его обманула. Не хотел вновь переживать тот миг, когда понял, что произошло на самом деле.

Но Серафина не остановилась.

— А если бы я сказала тебе, что поначалу это не было ловушкой? Что ни один из тех дней, которые предшествовали тому вечеру, не был обманом? Потому что это не было ловушкой, Малкольм. Господи, как же ему хотелось ей поверить. — Всё было по-настоящему. Я была собой, ты был собой, и все вокруг твердили, что ничего не получится…

— Прекрати!

Он едва сдерживал ярость.

— Ты всё ещё плетёшь свою красивую сказку. Мне всё равно.

Малкольм глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться.

— Ты заполучила своего герцога, как моя мать когда-то заполучила моего отца. Я думал, что тебе нужен я, а тебе нужен был титул. Мне следовало догадаться с самого начала. Вот и всё.

Повисла тишина — тяжёлая, неприятная. Серафина обдумывала, что сказать дальше, а Малкольм отчаянно надеялся, что на этот раз она не станет лгать.

Он не вынес бы ещё одной лжи.

Не от женщины, которая так долго казалась ему воплощением самой правды.

Наконец она заговорила, и в её голосе послышалось нечто похожее на панику.

— Я думала об этом. Если я уйду… исчезну… у моих сестёр появится шанс на будущее, не омрачённое моим скандалом.

— Ты не сможешь избавить их от этого скандала, — ответил он. — Он принадлежит им так же, как им принадлежит ваша фамилия. Они навсегда останутся Опасными Дочерьми. Так же, как я навсегда останусь одураченным Хейвеном.

Серафина сглотнула и отвела взгляд.

— Я никогда не хотела, чтобы всё так вышло. Я просто думала, что нас найдут, мы поженимся… и будем счастливы.

Малкольм не смог сдержать безрадостного смеха.

— В этом и заключается ирония, не так ли? Ведь мы могли бы быть счастливы.

Она широко раскрыла глаза.

— И почему же мы не можем? Я совершила ошибку! Я люблю…

— Нет!

Холодное, полное гнева слово оборвало её на полуслове.

Слава богу.

Как долго он убеждал себя, что любовь — это то, чего в его жизни никогда не будет? Как долго считал её выдумкой?

А потом встретил Серафину, и всё изменилось.

Всё — и в то же время ничего.

Он пересёк комнату и налил себе выпить из графина на буфете.

— Никогда больше не говори этого. Не мне. Здесь больше нет места таким словам. Больше нет.

— Малкольм…

Её голос был тихим и мучительно прекрасным, но он отказался оборачиваться, боясь увидеть то, что скрывалось за её взглядом.

Ему и не нужно было смотреть на неё, чтобы услышать печаль в её молчании.

Господи, как же ему хотелось поверить.

Как хотелось поверить ей.

Серафина вдохнула, и лишь лёгкое всхлипывание выдало, что он, возможно, причинил ей боль.

— Если ты отпустишь меня, у тебя будет…

Она замолчала, обдумывая следующие слова. И когда снова заговорила, Малкольм услышал в её голосе правду.

— Я хотела бы подарить будущее и тебе. Будущее, в котором у тебя тоже будет шанс на счастье. Неужели ты действительно хочешь, чтобы мы всю жизнь наказывали друг друга этим браком?

— Разве ты не понимаешь? — спросил он. — Я сам — порождение этого брака. Я годами наблюдал, как родители мучают друг друга. Моя мать — охотница, отец — её добыча. А я… приз, за который они сражались.

Он проигнорировал боль, пронзившую его при этих словах.

— Вот что для меня означает брак. И, похоже, именно такой брак уготован теперь и мне.

— Тогда зачем выбирать его? — спросила она, и в её голосе смешались недоумение и раздражение. — Почему не найти другой путь?

Другого пути не было. Разве она не понимала?

Вот чем всё должно было закончиться: грехи отца повторялись в судьбе сына.

— Все браки несчастливы, — сказал он. — Именно этому ты меня научила.

Серафина широко раскрыла глаза.

— Как?

Ему незачем было ей лгать.

— Когда я встретил тебя, Сера, я впервые поверил, что всё может быть иначе. Что нас ждёт нечто новое, непохожее на то, что было у моих родителей. Я надеялся, что мы проложим собственный путь и разрушим всё, что они создали своим несчастливым браком. Я доверился тебе, надеясь, что ты поможешь мне это сделать. Господь свидетель, я понятия не имею, как сделать брак счастливым. Мои родители не могли даже находиться в одной комнате друг с другом.

— Мал… — тихо произнесла она.

Его оттолкнули сочувствие и жалость, прозвучавшие в её голосе.

Он не хотел её доброты.

Он хотел помнить о её предательстве.

Так было легче.

Но затем она сказала:

— Я не хочу такой жизни для своих детей.

И внезапно всё перестало быть простым.

— Детей не будет.

Серафина ахнула.

— Что?

Детей больше не предвиделось. Так было с того самого дня в Хайли, когда она заманила его в ловушку. Он не собирался приводить ещё одного ребёнка в тот мир, в котором вырос сам.

— У меня есть кузены. Возможно, титул перейдёт к кому-нибудь из них.

— Ты не хочешь наследника?

Тогда он посмотрел на неё, встретился с её прекрасными голубыми глазами — широко распахнутыми, искренними.

Сколько раз за последние недели он терялся в их глубине? Сколько раз верил тому, что видел в них?

— Нет. Я не хочу ребёнка, который станет всего лишь пешкой в шахматной партии собственных родителей.

Серафина долго молчала. Она сглотнула, и Малкольм заметил, как она ищет слова.

— Ты так меня наказываешь?

Он приподнял бровь.

— Ты хочешь детей?

— Разумеется. Они часть жизни.

Он представил её детей. Целую вереницу малышей с тёмно-каштановыми кудрями и яркими голубыми глазами, высоких, стройных, с широкими улыбками.

Серафина подарила бы миру прекрасных детей.

Они оба подарили бы миру прекрасных детей.

Но этого не будет.

Он отвернулся к окну, за которым простирались пологие холмы поместья.