Он посмотрел на меня долго и молча, потом улыбнулся горько, устало, но настоящей улыбкой.

— Ты права, — сказал он. — Мы не сдадимся. Никогда.

Я прижалась к нему, к его тёплой коже, к его сильному телу, и почувствовала, как что-то внутри меня крепнет, что-то, что было сильнее страха, сильнее смерти и сильнее всего. Любовь.

Я любила их, всех троих, и я умру за них, и я убью за них, и я буду делать это снова, и снова, и снова.

Потому что я Госпожа. Настоящая. И я не отдам своих. Никому. Никогда.

А потом дверь открылась, и вошёл эльф, бледный, с глазами, полными ужаса.

— Госпожа, — сказал он. — Там армия. У ворот. Кто-то хуже леди Ирмы. Они требуют тебя. Они говорят, что ты попаданка. Что ты самозванка. Что ты должна умереть.

Я посмотрела на него, на рыцаря и на орка, который проснулся и теперь стоял, сжимая кулаки.

— Сколько их? — спросила я.

— Много, — сказал эльф. — Очень много. И с ними… — он замолчал. — С ними жрица. Тёмная жрица. Она знает, кто ты. Она знает, откуда ты. И она хочет тебя забрать.

Я сжала кулаки и посмотрела на своих, на трёх мужчин, которые любили меня и которые готовы были умереть за меня.

— Тогда мы будем драться, — сказала я. — Все четверо. До конца.

Они кивнули медленно и благоговейно.

— До конца, — повторил эльф.

— До конца, — сказал рыцарь.

— До конца, — прорычал орк.

И я знала, что мы победим или умрём, но не сдадимся.

Утро пришло серым и мокрым. Дождь стучал по крыше и стекал по стёклам, размывая очертания леса за окном. Я стояла у окна и смотрела, как во дворе суетятся люди: слуги, стражи, рабы. Все работали молча и быстро, не поднимая головы. Они боялись не меня. Они боялись того, что было вчера, и того, что будет сегодня.

За ночь мы потеряли двоих. Один стражник и один слуга. Их нашли у ворот мёртвыми. Твари леди Ирмы добрались до них до того, как исчезли. Я видела тела. Видела раны. Видела страх, застывший в их глазах. И ничего не почувствовала. Только холод. Только пустоту.

Рыцарь вошёл без стука. Он был уже одет: свежая повязка на плече, чистые штаны, кожаная куртка. Выглядел он уставшим, но собранным. Как воин, который знает, что бой ещё не закончен.

— Госпожа, — сказал он. — Ты должна это увидеть.

Я обернулась и посмотрела на него. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Тревога. Настоящая.

— Что случилось? — спросила я.

— Леди Ирма оставила после себя подарок, — сказал он. — Пятерых мальчиков. Эльфов. Они были в подвале, заперты. Голодные. Дикие. Их не успели вывезти. Теперь они наши.

Я молчала и смотрела на него. Ждала.

— По традиции, — продолжил он, — ты должна либо казнить их, либо сломать. За неделю. Иначе они станут опасны. Для тебя. Для нас. Для всех.

— Сломать? — переспросила я.

— Да, — сказал он. — Сломать, как ломают рабов. Болью. Голодом. Страхом. Пока они не забудут, кто они. Пока не станут покорными. Пока не начнут умолять о смерти. Тогда их можно будет обучить. Тогда они станут полезны.

Я закрыла глаза. Внутри всё сжалось от отвращения, от усталости и от чего-то ещё, что я не хотела признавать.

— Где они? — спросила я.

— Внизу, — сказал он. — В подвале. Эльф уже там. Он пытается их успокоить. Но они не слушают. Они кусаются. Они дикие.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Идём, — сказала я.

Мы спустились в подвал. Тёмный, сырой, с низкими потолками и лужами на полу. Пахло плесенью, мочой и страхом. В дальнем углу за решёткой сидели они. Пятеро мальчиков. Эльфов. Худые, грязные, с длинными волосами, свалявшимися в колтуны. Их глаза горели в темноте. Звериные. Голодные. Опасные.

Эльф стоял перед решёткой и смотрел на них. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Боль. Настоящая.

— Они не говорят, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Они не понимают. Они были в клетке с рождения. Их не учили ничему, кроме боли. Они не знают слов. Только инстинкты. Только страх. Только голод.

— Что с ними будет? — спросила я.

— Если ты их не сломаешь, — сказал он, — их убьют. По закону. Или они убьют тебя во сне. Потому что они не знают другого языка, кроме боли.

Я подошла к решётке ближе. Один из мальчиков, самый маленький, с глазами цвета болотной воды, посмотрел на меня. Зарычал. Оскалился. Его зубы были острыми, грязными, голодными.

— Привет, — сказала я тихо.

Он не понял. Зарычал снова. Бросился на решётку. Ударился. Заскулил. Отполз в угол.

Я обернулась и посмотрела на эльфа, на рыцаря и на орка, который стоял у двери. Все трое смотрели на меня. Ждали.

— Я не буду их ломать, — сказала я.

— Госпожа… — начал эльф.

— Нет, — сказала я. — Я не буду их ломать. Я буду их учить. По-своему. Так, как учили меня. Не болью. Не страхом. Свободой выбора.

Эльф сжал челюсти. Я видела, как на его скулах заиграли желваки. Впервые за всё время его лицо не было спокойным. Он был в ярости.

— Ты их пожалеешь, — сказал он резко. — И они убьют тебя во сне. Они не знают другого языка, кроме боли. Ты не можешь дать им свободу. Они не поймут. Они не знают, что это такое.

— А ты знал? — спросила я.

Он замолчал и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Боль. Настоящая. Глубокая.

— Нет, — сказал он тихо. — Не знал. Пока ты не показала.

— Тогда почему ты думаешь, что они не поймут? — спросила я. — Ты стал моим, потому что я показала тебе не только боль, но и свободу выбора. Я хочу дать им то же самое.

— Это опасно, — сказал он. — Очень опасно. Для тебя. Для нас. Для всех.

— Знаю, — сказала я. — Но по-другому я не могу. Прости.

Он отвернулся, подошёл к окну и встал, глядя на дождь. Его спина была напряжена, как тетива.

Я подошла к решётке и посмотрела на мальчиков. На пятерых. Грязных. Диких. Голодных. Они смотрели на меня. Ждали. Не понимали. Но ждали.

— Открой, — сказала я рыцарю.

— Госпожа… — начал он.

— Открой, — повторила я.

Он помедлил, потом достал ключ и открыл замок. Решётка скрипнула. Мальчики сжались и зарычали, но не бросились. Они ждали.

Я вошла в клетку медленно и осторожно. Я не смотрела им в глаза и не делала резких движений. Я просто села на пол в центре, скрестив ноги, и стала ждать.

Они смотрели на меня и не понимали. Я не делала ничего. Не била. Не кричала. Не угрожала. Просто сидела. И ждала.

Прошёл час, может, больше. Мальчики начали шевелиться и подползать ближе. Они не рычали и не скалились. Они смотрели. Изучали. Нюхали воздух.

Самый маленький, тот, с болотными глазами, подполз первым. Близко, так, что я чувствовала его дыхание. Он протянул руку и коснулся моей ноги. Пальцы были холодными, грязными, дрожащими.

Я не двинулась и не отстранилась. Просто смотрела на него и улыбнулась. Мягко. Тепло.

Он вздрогнул, отдёрнул руку и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не страх. Не голод. Что-то другое. Что-то, что я не могла назвать.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Ты молодец.

Он не понял слов, но понял тон. И что-то в нём расслабилось. Чуть-чуть. Едва заметно.

Я встала медленно, вышла из клетки, закрыла решётку и посмотрела на эльфа. Он всё ещё стоял у окна и не обернулся.

— Они не дикие, — сказала я. — Они просто не знают. Как и я. Как и ты. Как и все.

Он не ответил. Но я видела, как его плечи чуть опустились. Чуть-чуть. Едва заметно.

Весь день я провела с мальчиками. Я не била их, не кричала и не заставляла. Я просто была рядом. Приносила еду, воду, чистые тряпки. Я садилась на пол и ждала, пока они подойдут. Пока привыкнут. Пока поверят.

К вечеру они уже не рычали и не скалились. Они смотрели на меня. Ждали. Не понимали. Но ждали.

Эльф пришёл вечером. Он стоял в дверях и смотрел на меня, на мальчиков, на то, как они сидят вокруг меня, как слушают мой голос, как тянутся ко мне. Не за болью. За чем-то другим. За теплом. За чем-то, чего у них никогда не было.