— Вы мои, — сказала я. — Не просто солдаты и не просто воины, а мои, и я хочу, чтобы вы показали мне, на что вы способны, показали, что вы достойны, показали, что вы лучшие.

Я села на трон, выпрямилась и посмотрела на них.

— Начинайте, — сказала я.

Орк вышел первым, и в его руках был топор, огромный и тяжёлый, и он начал вращать его медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее, и его мускулы переливались под кожей, а тело двигалось плавно, опасно и красиво. Он вращал топор вокруг себя, над головой и за спиной, и в его движениях была сила, настоящая, дикая, голодная. Я смотрела на него, на его тело, на его руки, на его глаза, и чувствовала, как между ног становится горячо и мокро, и я сжала подлокотники трона, но не двинулась и не прикоснулась к нему, только смотрела.

Рыцарь вышел вторым, и в его руках был меч, длинный, тонкий и острый, и он начал фехтовать с манекенами, с тенью, с воздухом. Его движения были точными, быстрыми и беспощадными, он срывал одежду с манекенов, и лоскуты летели в стороны, а он продолжал, не останавливаясь и не сбавляя темпа, и в его движениях была ярость, настоящая, холодная, опасная. Я смотрела на него, на его шрам, на его глаза, на его руки, и чувствовала, как моё тело отзывается, как оно хочет, как оно ждёт, и я сжала бёдра, но не двинулась и не прикоснулась к нему, только смотрела.

Эльф вышел последним, и в его руках не было оружия, только магия: он поднял руки, и светящиеся цепи появились из воздуха, обвили его тело медленно и плавно, как змеи, как любовники, и скользили по его коже, по его рукам, по его груди, по его бёдрам, и в его движениях была грация, настоящая, древняя, опасная. Я смотрела на него, на его белые волосы, на его серебряные глаза, на его тонкие губы, и чувствовала, как моё тело содрогается, как оно хочет, как оно ждёт, и я сжала кулаки, но не двинулась и не прикоснулась к нему, только смотрела.

Они закончили одновременно, опустились на колени, тяжело дышали, смотрели на меня и ждали.

Я встала с трона, подошла к ним близко, так, чтобы они чувствовали моё дыхание и видели мои глаза.

— Вы мои, — сказала я. — И вы лучшие, лучшие из всех, лучшие, которых я когда-либо видела, и я не отдам вас никому и никогда.

Они смотрели на меня, и в их глазах было что-то, чего я не видела раньше: обожание, настоящее, глубокое.

— А теперь, — сказала я, — идите и готовьтесь. Завтра будет новый день и новые битвы, но мы справимся, потому что мы вместе, все, навсегда.

Они поднялись медленно и благоговейно и вышли, все, кроме эльфа. Он остался, стоял и смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше: голод, настоящий, тёмный, опасный.

— Госпожа, — сказал он тихо. — Ты смотрела на нас, на всех, но не прикоснулась ни к одному. Почему?

— Потому что я хотела, чтобы вы запомнили, — сказала я. — Запомнили, что вы мои, но не потому, что я вас трогаю, а потому, что я вас вижу. Вас, настоящих. И я хочу вас всех, но не сейчас, не так, не после драки и не после смотра, а потом, когда мы победим и когда всё закончится. Тогда — всё, всё, что захотите, всё, что я смогу дать.

Он смотрел на меня долго и молча, потом улыбнулся горько, устало, но настоящей улыбкой.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Я умею ждать. Я ждал тебя всю жизнь, подожду ещё немного.

Он развернулся и вышел, а я осталась стоять в тронном зале одна, с магией, которая пульсировала во мне, с желанием, которое не утихало, с любовью, которая росла, и с армией, которая ждала, моей, навсегда.

А потом дверь открылась, и вошёл гонец, бледный, с письмом и печатью, красной, как кровь.

— Госпожа, — сказал он. — Совет графинь. Они будут здесь завтра на рассвете, с армиями, с магией, с жрицами. Они идут убивать.

Я взяла письмо, развернула, прочитала и улыбнулась зло, голодно и свободно.

— Завтра, — сказала я. — Хорошо. У нас есть ночь, и мы успеем.

— Успеем что? — спросил рыцарь, стоявший в дверях, и в его глазах была решимость.

— Подготовиться, — сказала я. — И победить. Или умереть. Но не сдаться.

Он кивнул медленно и благоговейно.

— До конца, — сказал он.

— До конца, — повторила я.

И я знала, что мы победим или умрём, но не сдадимся, потому что я Госпожа, настоящая, и я не отдам своих никому и никогда.

Письмо пришло днём — его принёс старик с кухни, передал свёрток и сказал, что просили отдать лично рыцарю. Я развернула и увидела пергамент с синей печатью, а герб на ней был мне незнаком, поэтому читать я не стала и просто отдала письмо рыцарю. Он взял его молча, ушёл в свою комнату и не выходил до вечера, и я знала, что что-то не так, но не спрашивала, потому что у каждого есть право на свои тайны. Даже у раба. Даже у моего.

А ночью он пришёл.

Я проснулась от скрипа двери, медленного и тихого, открыла глаза и в свете луны, который падал из окна, увидела его. Он стоял у кровати с мечом в руке и смотрел на меня, и в его глазах была борьба, настоящая и страшная. Я не закричала, не отшатнулась и не позвала на помощь — я просто села на кровати, посмотрела на него и сказала:

— Ты хотел меня убить.

Он вздрогнул, и его рука сжала меч крепче.

— Я знаю, — сказала я. — Ты не первый и не последний, но ты не сможешь.

— Почему? — спросил он, и голос был хриплым, сорванным.

— Потому что я единственная, кто дал тебе право выбора, — сказала я. — Ты мог уйти, мог остаться, мог предать и мог вернуться, и ты выбирал каждый раз сам, без меня, без приказа и без страха. Ты выбирал. И теперь ты снова выбираешь: убить или жить.

Он смотрел на меня долго и молча, его рука дрожала, и меч ходил ходуном.

Я встала, медленно подошла к нему близко, так, чтобы он чувствовал моё дыхание и видел мои глаза, и протянула руку. Взяла его меч. Он не сопротивлялся, отдал, как будто ждал этого. Я приставила клинок к своей груди, остриё коснулось кожи, и я почувствовала холод, настоящий и острый.

— Если ты хочешь свободы — убей, — сказала я. — Но помни: ты умрёшь вместе со мной, потому что без меня тебя убьют через час. Не совет, не жрица и не графини, а твои же бывшие товарищи, те, кто прислал тебе письмо. Они не хотят твоей свободы. Они хотят твоей смерти. И моей. Потому что мы вместе. Всегда.

Он смотрел на клинок, на мою грудь и на мои глаза, и в его взгляде что-то сломалось, что-то, что он держал внутри и что не давало ему дышать.

Он бросил меч, и тот упал на пол тяжело, с грохотом, а потом он упал сам — на колени, передо мной, и заплакал громко и страшно, как ребёнок, как зверь, как мужчина, который слишком долго держал это в себе. Он целовал мои ноги, мои колени и мои ступни, плакал и целовал, и шептал что-то бессвязное, что рвалось из груди.

— Прости, — говорил он. — Прости. Я не хотел. Я не могу. Я не могу без тебя. Я не могу с тобой. Я не могу вообще. Я сломан. Я предатель. Я убийца. Я…

Я опустилась рядом с ним на пол, взяла его голову, положила на свои колени и погладила по волосам, мокрым, спутанным и живым.

— Тише, — сказала я. — Тише. Всё. Всё закончилось. Ты выбрал. Ты выбрал меня. И это всё, что имеет значение.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и в его глазах были слёзы, настоящие, первые. Я видела, как они текут по его щекам, как он кусает губы и как он борется с собой.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. Больше свободы. Больше всего. И я не могу. Не могу тебя убить. Не могу тебя оставить. Не могу без тебя. Я…

— Знаю, — сказала я. — И я тебя. Всех вас. Навсегда.

Я помогла ему подняться и повела к кровати. Уложила, и он лежал и смотрел на меня, а в его глазах был страх, настоящий и глубокий.

— Ты накажешь меня? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Но не так, как ты думаешь.

Я взяла верёвки и привязала его к кровати за руки и за ноги, а он не сопротивлялся, смотрел и ждал. Я легла рядом близко, так, чтобы он чувствовал моё тепло и видел мои глаза.